Читаем без скачивания Оренбургский владыка - Валерий Поволяев

Самым опасным из недоброжелателей был Валидов [52]. Дутова он ненавидел яростно, кажется, даже во сне видел, как дотягивается пальцами до глотки атамана и давит, давит, давит. Колчака Валидов ненавидел еще больше, а уж после того, как Верховный правитель издал приказ о роспуске казахского и башкирского правительств, а также о ликвидации корпуса, которым командовал Валидов, башкирский лидер не переставал скрипеть зубами.

Его старый друг эсер-экстремист Чайкин, находившийся в это время в Туркестане, — услышав, что Валидов лишился всех своих постов и чинов, немедленно примчался к другу.

— Без дела ты никогда не останешься, — уверил его Чайкин, — такие люди, как ты, никогда не пропадают.

— Как бы сковырнуть Колчака с его насиженного места, э?

— Прежде чем сковырнуть Колчака, надо сковырнуть Дутова. По моим сведениям Дутов первым из казачьих атаманов присягнул Колчаку на верность.

— Надо действовать одновременно и против Колчака, и против Дутова. Только так можно их одолеть.

Заговор вскоре оформился в подпольную структуру. И цель достойная у заговорщиков появилась: Чокаев, Валидов, Чайкин, Каргин, Махин решили создать некое союзное объединение, состоящее из трех «стран» — Казахстана, Башкортостана и Казачьего государства. И должности соответственно расписали — бо-ольшие должности с толстыми портфелями. Заговорщики собирались в ночь с восемнадцатого на девятнадцатое ноября провести совещание, распределить на нем портфели и обговорить окончательную дату, когда они выступят против существующей власти.

Приказ об аресте заговорщиков отдал Колчак, а не Дутов. Сведения у колчаковской контрразведки были точные — в рядах заговорщиков оказался свой человек, поручик Ахметгали Велиев, сын крупного татарского купца из Челябинска. Велиев и сообщил о тайном совещании коменданту Оренбурга, капитану Заваруеву. Тот, несмотря на поздний час, незамедлительно доложил об этом главному начальнику Оренбургского военного округа Акулинину, а Акулинин — выше. Спокойный, сосредоточенный, он не сдержал усмешки:

— Докатились-таки… до заговора.

Через несколько минут в состояние боевой готовности были приведены атаманский дивизион и запасной полк. Все офицеры, находящиеся в городе, — в первую очередь те, кто прибыл с фронта, — были спешно вызваны в комендатуру. Также были вызваны русские офицеры, служившие в башкирских частях, а сами части окружены верными Колчаку и Дутову солдатами. Запасной полк тем временем взял в кольцо широкое угрюмое здание караван-сарая, в котором проходило совещание заговорщиков.

К вечеру поднялась метель. Грузные хвосты снега быстро забили все обочины, целыми сугробами осели на улицах, перекрыв их, запечатав проулки, с грохотом сверзались с крыш. Тяжелая, буквально физически осязаемая тревога висела в воздухе.

Во многих домах был погашен свет — люди хоронились…

Около железнодорожного вокзала громыхнуло несколько выстрелов, потом ударила короткая пулеметная очередь, и все стихло. Штаб заговорщиков, несмотря на кольцо, каким-то образом сумел перебраться из караван-сарая на железнодорожную станцию. Заговорщики поняли, что Дутова им не одолеть, до Колчака не дотянуться — сил хватит максимум на то, чтобы убежать, и Валидов с «сотоварищи» девятнадцатого ноября покинул Оренбург.

Когда Дутову сообщили о том, что Валидов бежал, прихватив с собой все имевшиеся на станции вагоны — и товарные, и пассажирские, вместе — несколько поездов, атаман лишь махнул рукой и произнес облегченно:

— Бог с ними, с вагонами! — Подойдя к образам, он перекрестился. — Ну вот, еще одна гроза пронеслась мимо…

Бембеев в ту тяжелую ночь находился в казармах башкирского полка, — полк этот входил в состав бригады, которой командовал Валидов, — в казарме было холодно, не спалось. В дежурной комнате сидел прапорщик Потапов, обложившись книгами, делал выписки — он собирался сдавать экзамен на чин подпоручика — так что дежурство выпало весьма кстати.

В первом часу ночи Потапов отлучился по вызову, вернулся озабоченный, сдернул с рукава повязку дежурного, растолкал калмыка:

— Поднимайся, уходим отсюда!

Бембеев все понял, молча, несколькими поспешными движениями натянул сапоги, подхватил шинель и выбежал вслед за Потаповым на улицу. В лицо ему ударил жесткий порыв снега, вышиб слезы и перехватил дыхание.

— Что случилось? — просипел он на бегу.

— Башкирцы вздумали поднять восстание. Всем русским офицерам велено явиться в распоряжение коменданта города.

— Но я-то не офицер…

— Ты — наш.

Через несколько минут их остановил пеший патруль. Один из казаков снял с плеча карабин и повелительно поднял руку:

— Куда направляетесь?

— К коменданту Оренбурга капитану Заваруеву.

— Пропуск!

— Не успели получить, браток, — в голосе Потапова послышались виноватые нотки.

Казак приподнял карабин, на лице его возникло недоверчивое выражение, в глаза стремительно натек свинец.

— Поворачивай оглобли назад, — зычно скомандовал он, — пока я добрый.

— Браток… — произнес Потапов, но казак не дал ему закончить фразу, угрожающе приподняв ствол карабина.

Прапорщик скосил глаза на своего спутника, увидел на плечах Бембеева погоны с цифровым обозначением башкирского полка и понял оплошность.

— Разворачивайтесь! — рявкнул казак что было силы.

Возвращаться в казармы было нельзя. Пробиться в комендатуру не удалось. Да и неизвестно еще, чей это патруль.

Через несколько минут, около высокого темного забора Потапов остановился, прижался спиной к ограде. Он поежился, втянул голову в плечи, напряг мышцы — включил «внутреннюю печку», зная, что, когда замерзаешь, надо сжаться в КОМОК.

На его бровях блестел иней, край башлыка сделался белым, волосатым от снежной махры.

— Убей бог, не знаю, куда и к кому идти, — тихо, без всякого выражения в голосе, проговорил он. — Оренбург для меня — чужой город.

Калмык встал рядом.

— Сейчас прикинем… — забормотал он озабоченно, перебирая в памяти людей, у которых можно было бы переждать ночь. — Прикинем, к кому можно напроситься в гости на галушки.

Пешую команду, воевавшую когда-то под началом Дутова, разметало по разным частям — в ненасытную печь гражданской войны шли любые дрова. Калмык с Потапычем попали в башкирский полк, Еремеев находился при атамане, Удалов с Кривоносовым остались в казачьем полку, Ивана Гордеенко, кособокого после ранения на Кувандыкских высотах, определили в обоз, с ним также находился и Пафнутьев — хорошо, хоть живы все были. За одно это надо было молиться каждый день Богу, кланяться в пояс…

— Давай-ка к Удалову, — калмык вспомнил, что бывший сапожник собирался навестить больного отца и выхлопотал себе двухдневный отпуск, — вдруг он дома?

Жил Удалов в небольшой собственной хате неподалеку от самой крупной городской маслобойни. В горнице горел свет.

Дверь ночным гостям открыла сухонькая, прямая, как свечка, старушка с невесомой поступью, легкая словно воздух.

— Кто это? — не видя вошедших, Удалов поднял над столом лампу, произнес удивленно: — Ба-ба-ба! Вот кого не ожидал увидеть, так это своих фронтовых братанов! — он засуетился, сдвинулся на край лавки, освобождая место. Крикнул старушке: — Варфоломеевна, еще два стакана!

Дальняя родственница Удаловых, приехавшая из Краснохолмской, несмотря на невесомость и ветхость плоти, была существом вполне земным, — проворно подлетела к посудной полке и выхватила из-под занавески два тонких стакана.

За столом сидели трое: отец Удалова, худой небритый старик с прядью седых волос, прилипшей ко лбу, статная молодуха с сияющими черными глазами и ярким пунцовым ртом и сам Удалов — в неподпоясанной гимнастерке, украшенной фронтовыми наградами, веселый, хмельной, красный от выпитого. Перед компанией стояла четверть «белого вина», с горделивой этикеткой «Смирновъ».

Калмык глянул на молодуху и глазам своим не поверил, даже зажмурился невольно… Перед ним была Саша Васильева. Бембееву неожиданно сделалось холодно и тревожно — Дутов ведь не простит этого бывшему сапожнику.

— В городе, похоже, переворот начинается, — осторожно начал калмык.

Удалов мигом умолк, перекрестился.

— То-то, я смотрю, тишина — даже противно. Кто же посмел поднять руку на нашего… — Удалов покосился на Сашу, зажмурил один глаз, — на нашего дорогого атамана?

— Валидов с башкирцами.

— Вот свернут Александру Ильичу голову, будто петуху, — мстительно проговорила Саша.

— Шурка! — по-дутовски прикрикнул на нее Удалов, получилось очень знакомо. — думай, что говоришь!

— То задастый… звал меня Шуркой. То ты так зовешь, — Васильева лениво прогнулась, вкусно хрустнула костями. — Ничего нового.