Разумеется, процесс это был не единовременный – вспомним целиком языческий культ куриного Бога Боглаза из подмосковной деревни, да и в Калуге до начала XX века почитался «конский бог Хорояр», очень созвучный балтскому Хаурирари.
К XVI столетию относятся первые упоминания о том, что русские называют свои иконы Богами (англичанин Дженкинсон). Кстати, существует немало легенд о том, как основатель монастыря находил икону своего святого покровителя на дереве в лесу.
Очень возможно, что это были просто почитаемые деревья, культу которых местные жители пытались придать христианский вид, и ничего «чудесного» в появлении на них христианских образов не было.
Некоторые исследователи утверждают, однако, будто русская деревня крестилась уже в первый век после крещения Киева. Недаром же она почти сразу в большинстве краёв (кроме такой глухомани, как земля вятичей) перешла от огненного погребения, языческой кремации, к похоронам в земле.
Что и говорить, переход от сожжения к погребению, произошедший в большинстве Русских земель, нуждается в объяснении. Но ради него нет нужды объявлять русскую деревню христианской. Надо только поглубже вникнуть в смысл погребальных обрядов, а это не всегда просто.
Так, к примеру, покойный академик Рыбаков попытался объяснить переход первобытных племён Европы от сожжения тел мёртвых сородичей к их погребению тем, что они отошли от представления о переселении душ к представлению о загробной жизни.
Достаточно странно, чтоб не сказать сильнее, – ведь в стране, где до сих пор господствует представление о переселении душ, в Индии и по сей день продолжают именно сжигать мертвецов!
Язычество вовсе не обязывает, как часто утверждают, сжигать труп умершего. Дело, однако, в том, что и литовская легенда о Совий, и скандинавская «Сага об Инглингах» в один голос трактуют погребальный обряд сожжения как путь полного ухода с Земли людей, из среднего мира – в мир иной.
Умерший Совий является детям во сне и жалуется, пока те не сжигают тело. Скандинавы приписывают обряд кремации Одину, а погребение в кургане – Фрейру. В первом случае человек, по мнению скандинавов, покидает землю «в полном комплекте» и отправляется в загробный мир.
Во втором случае некая часть всё же остается в этом мире и может влиять на дела потомков как благотворно (так, удача конунга Ингви, пращура Инглингов, оставалась со страной и после его смерти, помогая войскам – побеждать, полям – обильно плодоносить, а женщинам – рожать крепких и здоровых детишек), так и не очень (в сагах часто описывается жуткий «курганный жилец», упырь-драуг).
Теперь, читатель, обратимся ко временам крещения Руси. Люди, способные обеспечивать связь с тем миром, куда уходили умершие в пламени погребальных костров, либо отступились от древней веры (князья), либо же в бегах, прячутся от ретивых крестителей (волхвы).
Теперь некому обеспечивать связь между ушедшими в мир иной и оставшимися жить – а связь нужна. Если уж святилища Богов разоряют, нужно же сохранить связь хотя бы с предками!! Но это можно сделать без помощи жрецов лишь в одном случае – если умерший не будет сожжён, а будет зарыт в землю.
Поэтому и прекратили сжигать покойников на погребальных кострах, по крайней мере там, где князья крестились, а волхвы были истреблены или разогнаны («волхвов расточи, а инех показни»).
Любопытно, что, как рассказывал мне мой киевский друг В., в карпатской глухомани ещё есть хутора, до которых так и не добралось христианство. Роль святилищ для живущих на этих хуторах людей выполняют именно кладбища.
Но не будем сводить всё к наслоению православных икон на языческие деревенские культы. В XV–XVI веках складывается вся система «народного православия». До него в церковных поучениях ещё фигурируют Род, Перун, Троян, Мокошь.
После – они почти исчезают. Их перестают обличать! Не оттого ли, что они сливаются с православными иконами и именами византийских святых?
Впрочем, в XV столетии с языческими Богами произошло еще одно занимательное событие. Они попали на монеты. Речь в первую очередь о монетах Новгорода и Твери. Над изображением на монетах-новгородках конца XIV–XV века учёными-нумизматами сломано немало копий, но смысл его яснее не стал.
Однако отчего-то без внимания осталось предположение исследователя первой половины XIX века, скрывшегося под псевдонимом Лупул, о том, что на монетах изображён «идол, которому поклонялись новгородцы». Видимо, от него попросту отмахнулись – какие там идолы, в XVI столетии?
А между тем никакой внятной альтернативы исследователи предложить не смогли. Что может, в самом деле, обозначать фигура в плаще и не то короне, не то рогатой шапке, рядом с которой изображены то денежные кружки, то змеи.
В руках у фигуры – чаша и жезл (или меч), а напротив в почтительном полупоклоне застыла другая фигура – не то обнажённый человек, не то медведь.
Иногда в руке (передней лапе?) второй фигуры тоже изображена чаша. Исследователи устали тасовать предположения. Князь? Но в Господине Великом Новгороде тех лет он был совершенно служебной фигурой, этаким «ночным сторожем» новгородской демократии, и явно неудачным кандидатом в изображения на монетах.
Московский князь? Но Новгород в те годы свирепо враждовал с ним, упорно не желая признавать его власть. Святая София, небесная заступница Новгорода? Но на некоторых монетах у фигуры в плаще и венце-шапке отчётливо видна… борода. А София, как ни крути, всё же женщина.
Отчаявшись, исследователи дошли до «глубокой» мысли – что это-де «просто монетная эмблема». Узор такой, и не более.
Но многое прояснится, если предположить, что на монетах изображён языческий Бог – вероятнее всего Велес. Именно он был «скотьим богом» (рога на шапке), подателем богатства (кружки-монеты), именно ему были посвящены змея и медведь.
Как и всякому Божеству, ему посвящали ритуальные возлияния (чаши в руках фигур). Наконец, в пользу этой версии говорит даже крест, иногда изображаемый на «новгородках». Крестами часто метили, «обезвреживая», языческие святыни.
На тверских монетах изображён сидящий человек с поднятым молотом. Вокруг него – двенадцать кружков. Обычно его называют «денежником» – мол, на монетах богатой Твери изображен чеканящий деньги мастер.
Вот только больше в мировой практике я что-то не припоминаю случая, когда денежные знаки украшали изображением процесса их производства! А молот в тверской символике того времени встречается буквально на каждом шагу.
Его выбивали на каменных плитах и придорожных крестах, стилизованный молот иногда размещался на печати Твери. Это что – тоже молоточек чеканщика?
Вокруг восседающего на престоле человека (?) с молотом – двенадцать кружков. В кузнице «божьего коваля» из русских преданий – двенадцать дверей и двенадцать огней.
И очень возможно, что перед нами – небесный кузнец Сварог. Он же «божий коваль Козьма-Демьян».
В этом же веке происходит любопытное событие – русский князь Василий II предложил (кстати, сделать это пытался еще Дмитрий Донской) собору Русского православного духовенства избрать самим, без санкции константинопольского патриарха, митрополита, главу русской церкви.
Русская церковь оторвалась от апостольской преемственности, от рукоположения и идущей через него от распятого бога «благодати». И произошло это в том же столетии, в котором деревенские Боги получили христианские имена.
Русь вновь, под новыми именами, новыми обрядами, стала почитать родных Богов, отвернувшись от Византии. И именно в этом веке кардинал д’Эли замечает: «Русские в такой степени сблизили своё христианство с язычеством, что трудно было бы сказать, что преобладало в образовавшейся смеси – христианство ли, принявшее в себя языческие начала, или язычество, поглотившее христианское вероучение».
Что же произошло после этого – падение всего и вся, развал, новое завоевание?
Да нет.
Вскоре Русь окончательно отказывает Орде в последних, чисто символических проявлениях покорности. Преемник Василия II собирает Русь в единое государство. Создаются чудесные произведения искусства и архитектуры. В следующем столетии Россия присоединит Сибирь, а там – дойдёт и до Аляски.
Словно древние Боги снова повернулись лицом к стране.
Руси стало лучше после того, как она избавилась от «преемственности» со стервятницей-Византией. Лучше – после того как народный, языческий культ сросся с заимствованной символикой.
Кто-то назовёт это простым совпадением – что ж, его право.
Но всё же культ оставался – как любое церковное христианство – двуединым, синкретическим. Как на западе – библейская, так у нас – византийская составляющая культа превратилась в мину замедленного действия, «сработавшую» при Никоне.
А что же язычники? Они все приняли новые имена старых Богов, и на том все закончилось?
