Из-за деревьев послышался плач — до боли знакомые детские нюни с хлюпаньем. Он обернулся и от удивления чуть не выпустил поводок: в роще стояла и держалась за живот девочка, ну до того смахивающая на Нюрку, что он спервоначалу чуть было не обознался.
— Дядя, дядя, — захныкала девочка, — дядя. Тут он успокоился — голос был противный, писклявый, но на Нюркин совсем не похож.
— Чего тебе? — спросил он без интереса. Сейчас она скажет, что потеряла какую-нибудь детскую дрянь, какой-нибудь совочек: или совочки у мальчиков, а что там у девочек? — тоже, наверное, какая-нибудь замусляканная пластмаска. И сейчас она скажет, что она ее потеряла, и чтобы я ее нашел, а у меня сумка тяжелая и пес, блин, совсем про него забыл, вот он, хорошо что не убёг, а то потом убежит, ищи-свищи, ори во весь голос — «ко мне!» Как же, «ко мне», это я к нему, а не он ко мне, чертова псина.
— Дядя, дядя, я писять хочу, — ныла девочка, — я штаники снять не могу, там пу-у-уговица, — девочка прыгала на месте, сжимая коленки — видимо, ей отчаянно хотелось по-маленькому. — Я сейчас опи-и-исаюсь, дядя, расстегни мне пу-у-уговицу: дядя, ну пожа-а-алуйста:
Ну слава те, Господи, никакой не «совочек». Пуговица. Сейчас, сейчас, иди сюда, видишь, у меня сумка и пес на поводке.
— Дядя, поди сюда-а, — замотала головой девочка, — мне стыдно, я же под ку-устником писять буду, только ты не смотри:
Нет, нет, конечно. Он привалил сумку к давешним кустам — та завалилась на бок, но тут уж было не до чего: девчонка могла убежать. Сейчас-сейчас. Нет-нет, мы никуда смотреть не будем, правда? Мы только расстегнем пуговичку, да, сейчас расстегнем мы эту противную пуговищу, такую большую, тугую пуговищу, мама своей масюське пришила такую большую противную пу-у-уговицу, да, пу-угуву, такую вот здоровенную пуууу:
Пес в прыжке задел его плечом, так что он еле устоял на ногах. Девочка тихо ойкнула, когда он бросился на нее и с рычанием вцепился ей в ногу. Это было до того неожиданно и нелепо, что он на какую-то долю секунды оторопело зажмурился, и в этот момент по ушам ударил крик — тот самый, знакомый: девчонка орала как резаная.
Так, что это. Господи, голова, голова-то до чего раскалывается. Это все жара, это все кровь к голове. Господи, это еще что. А, пес. Принес сумку. Молодец, хороший мальчик. Так, поводок, где поводок. Боже мой, ничего не вижу, в глазах какие-то мошки. Это от жары, это пройдет. Так, поводок, сумка, есть, все есть. Посидеть бы, да негде, ни одной лавочки на дороге не поставили, сволочи. Ну сейчас такое время — пес сильно потянул за поводок, так что он чуть сумку не выронил.
Он еще немного постоял, и они пошли. Слева были деревья, справа — чахлые кусты, а за ними уже горела земля. Он равнодушно посмотрел вдаль, там плясало желтое пламя, потом поднял глаза к линии горизонта, туда, где возвышалась стена неподвижного белого огня, и подумал, что сегодня жарко.
* * *
— Знаешь, сначала он мне отрезал пальчики на правой руке. Садовыми ножницами, — сказала девочка.
— Ты мне это уже говорила, — отозвался бес. За это время они успели познакомиться и даже почти подружиться.
— Он резал по фалангам, чтобы я чувствовала.
— Слушай, хватит, давай о чем-нибудь другом. Слушать противно, — равнодушно ответил бес.
— Знаешь, он ведь не хотел меня убивать. Он хотел, чтобы я такая выросла. Чтобы я жила в этом подвале. Я перестала есть, тогда он знаешь что сделал?
— Не знаю и знать не хочу, — бесу было скучно. — Я тебе говорил, что ничего не получится.
— И что, ничего нельзя сделать с собакой?
— Я тебе уже все объяснил. Собака ни в чем не виновата.
— Но он-то виноват.
— Давай еще раз. Этот парень наш, но мы не можем его взять. У него послужной список длиннее, чем у любого чикатилы. Только ему везло. Он дожил до старости и умер в глубоком маразме. Собаку он прихватил с собой.
— Убил?
— Тебе уже говорили сто раз. Не убил. Просто когда он сдох, никто не поинтересовался его здоровьем. Он один жил. Собака околела из-за мочевого пузыря — не могла поссать. У них все просто было. Нассал в квартире, так хозяин его воспитал маленько. Ну да сама понимать должна.
— Но почему тогда?
— Сто раз говорили. Все дело в дурной псине. Он любит хозяина.
— Ну и что, что любит?
— Он отправился за ним сюда.
— В ад?
— Ну ты же отправилась.
— Ты не понимаешь. Когда я умирала — он мне тогда ступни отрубил, топориком, знаешь, как курице лапы, а там все загнило, в общем гангрена — я думала, что он попадет сюда. Что он почувствует все то, что чувствовала я. Ну: как бы тебе объяснить: Это дало мне силы умереть.
— Кажется, у всех вас это отлично получается безо всяких усилий.
— Я умирала: страшно. Если бы не это: это было бы совсем… После такой смерти я попала бы сюда. Сразу.
— Да, возможно.
— И когда я оказалась тут, я захотела только одного — увидеть его. Я ждала. Долго. Я думала, что его поймают и убьют, но его не поймали. Он чуть не до ста лет прожил. И вот наконец он умер. Знаешь, я это сразу почувствовала.
— Да. Бестелесные все знают сразу.
— И я захотела оказаться здесь, и увидеть: И увидела: вот это.
Девочка подняла голову. Посреди моря пламени возвышалась круглая скала. На ее плоской вершине зеленели кроны деревьев.
— Но почему?..
— Пес не покинул его. И не покинет. Он любит его, и с этим ничего не поделаешь. Он будет с ним всегда, где бы он ни находился. А над собакой у нас нет никакой власти.
— И что же это такое?
— После смерти он должен был оказаться в аду. В самой страшной его части. То есть здесь. Он в нем и находится. Собака должна находиться в своем собачьем раю. Она в нем и находится.
— И это рай?
— Для собаки — да. Он гуляет с любимым хозяином, и будет гулять с ним вечно. И охранять его от всяких опасностей.
— Вроде меня?
— Да. Ты хотела его взять с собой, да? А пес его спас. Он его все время стережет. Ты понимаешь, он же умер в маразме. Здесь бы он пришел в себя, но пес чувствует, что это опасно. Если он поймет, где он находится, собачий рай кончится. Он отвлекает его, как только тот начинает хотя бы думать о чем-то таком:
— А как он: догадывается?
— А как мы с тобой разговариваем? Сознание воспринимает сознание, что ж тут удивительного?
— И эта тварь: знает?
— Про своего хозяина? Все знает.
— И любит его?
— И любит его. Он был единственным, кого этот пес в жизни любил. У него больше никого не было, видишь ли. К тому же он вообще: привязчивый. Один раз и навсегда, знаешь ли.
— Я попробую еще раз.
— Ты пробовала. Я уже не помню сколько раз.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
