Тема денег, богатства была затронута Пушкиным в ряде сочинений (в том числе “Сценах из рыцарских времен”, “Марье Шоннинг” и др.), но с особенной силой тема прозвучала в “Скупом рыцаре” (1830) и “Пиковой даме” (1833). Эти произведения стали “опорными” для развития темы денег последующими поколениями русских художников.
В образе Германна А. С. Пушкин вывел новую личность, волевого потомка небогатых обрусевших немцев.
Двойственен характер Германна, двойственна и сама реальность “Пиковой дамы”. Об этом В. В. Виноградов пишет:
“Определяется психологическая и общественно-бытовая раздвоенность личности героя, мотивированная “скрытностью”: с одной стороны, излишняя бережливость, умеренность и твердость, с другой стороны, честолюбие, сильные страсти и огненное воображение. И все это подчинено жажде “счастья”, то есть “капитала”, который “доставляет покой и независимость”. Таким образом, Германн открыто вступает в ряды “героев накопления”, алчных искателей богатства. Его мечта — “вынудить клад у очарованной фортуны”.
“Мир “сказки” окружает его и придает новую логику, новое направление его поступкам. “Три верных карты” семантически раздваиваются — так же как колеблется между двумя смысловыми сферами само понимание счастья, будущего богатства. В аспекте инженерной, обыденной действительности счастье — это “капитал”, утроенный, усемеренный, как основа покоя и независимости, в аспекте сказки — это фантастическое богатство, “клад”, который необходимо “вынудить у очарованной фортуны”.
Известно, что “Скупой рыцарь” написан отчасти под впечатлением “Венецианского купца” Шекспира, где А. С. Пушкин особенно выделял образ еврея-ростовщика Шейлока. Шейлок с готовностью идет на преступление, движимый местью и алчностью.
В произведении А. С. Пушкина рядом с Бароном появляется другой ростовщик — еврей Соломон, чуть было не толкнувший честного Альбера на отцеубийство, упомянув о яде.
Алчный, низкий, опасный искуситель, повсюду раскидывающий сети — таков этот герой.
В приветствии, которым встретил ростовщика Альбер: “Проклятый жид, почтенный Соломон”, — кроется формула отношения к еврею, добившемуся положения в обществе исключительно силой золота.
В произведениях русских классиков периодически встречается этот антигерой — еврей, духовная сущность которого полностью подчинена идее мамоны.
6 ноября 1923 г. М. А. Булгаков записал в дневнике:
“И читаю мастерскую книгу Горького “Мои университеты”. Несимпатичен мне Горький как человек, но какой это огромный, сильный писатель и какие страшные и важные вещи говорит он о писателе”. Трудно сказать наверняка, какое именно идейное положение горьковской книги поразило М. А. Булгакова.
Один из персонажей сравнивает истинного творца с Христом:
“— Это, знаете, — художники, сочинители. Таким же, наверное, чудаком Христос был”.
Мысль горьковского героя, судя по всему, могла оказаться близкой, запасть в душу.
В повести А. М. Горького вновь встречаем мотив отрицания “чертовой” власти денег.
“И выхватив из кармана пачку разноцветных кредиток, предлагал:
— Кому денег надо? Берите, братцы!
Хористки и швейки жадно вырывали деньги из его мохнатой руки, он хохотал, говоря:
— Да это — не вам! Это — студентам.
Но студенты денег не брали.
— К черту деньги! — сердито кричал сын скорняка”.
Известно, что в ранних рассказах А. М. Горький описал тип босяка (портового грузчика, вора, бродяги), противопоставив его миру чистогана, накопительства, в котором процветают “герои копейки”.
А. М. Горький описывает портовых босяков в “Моих университетах”, не скрывая своего авторского благоволения к ним.
“Там, среди грузчиков, босяков, жуликов, я чувствовал себя куском железа, сунутым в раскаленные угли, — каждый день насыщал меня множеством острых, жгучих впечатлений. Там предо мною вихрем кружились люди оголенно жадные, люди грубых инстинктов, — мне нравилась их злоба на жизнь, нравилось насмешливо-враждебное отношение ко всему в мире и беззаботное к самим себе. Все, что я непосредственно пережил, тянуло меня к этим людям, вызывая желание погрузиться в их едкую среду”.
Перечитывая сцену ограбления Василисы в “Белой гвардии”, обнаруживаем сходство в облике главного громилы с этим горьковским типом портового босяка.
“Как во сне двигаясь под напором входящих в двери, как во сне их видел Василиса. В первом человеке все было волчье, так почему-то показалось Василисе. Лицо его было узкое, глаза маленькие, глубоко сидящие, кожа серенькая, усы торчали клочьями, и небритые щеки запали сухими бороздами, он как-то странно косил, смотрел исподлобья и тут, даже в узком пространстве, успел показать, что идет нечеловеческой, ныряющей походкой привычного к снегу и траве существа. Он говорил на странном и неправильном языке — смеси русских и украинских слов, — языке, знакомом жителям Города, бывающим на Подоле, на берегу Днепра, где летом пристань свистит и вертит лебедками, где летом оборванные люди выгружают с барж арбузы”.
Персонаж — малоприятный. М. А. Булгаков явно не разделяет горьковского тяготения к свободным от власти общества уголовникам. М. А. Булгаков отрицает насилие даже над “героями копейки”.
Какой отталкивающий, с оттенком чертовщины, облик! Замогильным холодком веет от описания “нечеловеческой, ныряющей походки” “волка”. Может, оборотень?
Сравним. А. М. Горький в одном из эпизодов повести описывает такую же “ныряющую” походку жулика Башкина. Никакого инфернального оттенка в облике Башкина не появляется, автор любуется ловкостью своего босяка.
“Посвистывая, виляя телом, как рыба, он уплыл среди тесно составленных столов, — за ними шумно пировали грузчики”.
Осуждение, вернее, отторжение Булгакова-художника от босяков не означает его тяготения к стяжателям, “героям копейки”. Деньги затмевают человеческую душу, отдают ее в ведение черта. Освободившись от власти денег, человек обнаруживает свою истинную, гуманную сущность. Такие традиционные для русской литературы идеи заключены в сентенцию, шутливую по форме:
“Черт его знает, Василиса какой-то симпатичный стал после того, как у него деньги поперли,— подумал Николка и мысленно пофилософствовал: — Может быть, деньги мешают быть симпатичным. Вот здесь, например, ни у кого нет денег, и все симпатичные”.
* * *
Если мы будем отыскивать событие, послужившее толчком ко всем роковым происшествиям романа “Мастер и Маргарита”, то им окажется даже не сочинение мастером “евангелия от Воланда”, но позволивший ему приняться за работу выигрыш ста тысяч рублей.
“Жил историк одиноко, не имея нигде родных и почти не имея знакомых в Москве. И, представьте, однажды выиграл сто тысяч рублей.
— Вообразите мое изумление, — шептал гость в черной шапочке, — когда я сунул руку в корзину с грязным бельем и смотрю: на ней тот же номер, что и в газете! Облигацию, — пояснил он, — мне в музее дали”.
На полученные деньги мастер “нанял у застройщика две комнаты в подвале маленького домика в садике. Службу в музее бросил и начал сочинять роман о Понтии Пилате”.
Небеса не выдают денежные призы. По воле случая, “как черт на душу положит”, денежные потоки распределяет другое ведомство.
В ранней редакции этого эпизода читаем:
“— Можете вообразить мое изумление! — рассказывал гость, — я эту облигацию, которую мне дали в музее, засунул в корзину с бельем и совершенно про нее забыл. И тут, вообразите, как-то пью чай утром и машинально гляжу в газету. Вижу — колонка каких-то цифр. Думаю о своем, но один номер меня беспокоит. А у меня, надо вам сказать, была зрительная память. Начинаю думать: а ведь я где-то видел цифру “13”, жирную и черную, слева видел, а справа цифры цветные и на розоватом фоне. Мучился, мучился и вспомнил! В корзину — и, знаете ли, я был совершенно потрясен!..”
Мастер видит на облигации жирную и черную цифру “13” — “чертову дюжину”. Традиционно для русской литературы, деньги герою подсовывает сатана.
“— Ax, это был золотой век, — блестя глазами, шептал рассказчик, — совершенно отдельная квартирка, и еще передняя, и в ней раковина с водой, — почему-то особенно горделиво подчеркнул он, — маленькие оконца над самым тротуарчиком, ведущим от калитки”.
Мастер жестоко заблуждается, думая, что на чертовы деньги можно поселиться в золотом веке, в раю отдельно взятого подвальчика со всеми удобствами.
Подвальчик, то же подполье, больше близок к аду, чем к раю. Маленький, почти игрушечный тайный приют — чертова игрушка.
На чертовы деньги, в чертовом подполье мастер сочиняет роман о Понтии Пилате, который в ранних редакциях “Мастера и Маргариты” прямо именуется “евангелием от Воланда”.
