В ненастье солнечные часы не работали, и портулак, побитый, изжеванный ногами, так и не распустился в тот день, хотя дождь порой прекращался и холодный север приятно обдувал спины. У каждого аракса, тем более у иноков, были свои внутренние часы, отбивающие время с точностью до минуты, и оба они знали, что период кулачного зачина кончился, однако никто не решался сказать об этом. Ражный, словно каменотес, стремился как можно больше отсечь от этой глыбы, чтоб потом, в братании, было полегче, и орудовал кулаками уже со вкусом, нанося выверенные, точечные удары. Случись такой бой на ринге, судья бы давно остановил поединок ввиду явного преимущества.
Скиф же молчал по той причине, что не хотел сдаваться, ибо сними он первым рукавицы, противник может посчитать себя победителем в зачине. По-прежнему танцуя по ристалищу, он то и дело менял ритмы, отчаянно защищался и показывал Ражному потрясающее умение держать удар и бросаться в атаки, на ходу выплевывая боль. Поэтому, несмотря на преимущество, все-таки продолжался бой, а не избиение старика.
Между тем в очередной перерыв дождя вдруг сильно потемнело, и внезапно на дубраву обрушился снежный заряд. В мгновение ока цветной ковер стал белым, и Ражный стал белым, словно вдруг выседел; только инок никак не изменился…
Снег унялся так же, как и начался, будто занавес подняли. И на несколько минут проглянувшее солнце наконец-то уронило тень от часового столба на ристалище.
Кулачный зачин съел чуть ли не половину времени братания!
Ражный сдернул рукавицы, поправил пояс, раздергал рубаху и уже был готов к следующему этапу, но увидел, точнее, почувствовал, что Скиф жаждет хотя бы минутной передышки. Он не спеша стянул размокшую сыромятину с рук, зачерпнул снега, умыл лицо, вроде бы благодушно воззрился на солнце, да сказал язвительно, будто боль отхаркивал:
– Неплохо пляшешь… А польку-бабочку умеешь?.. Ничего, добрый ученик, на ходу подметки режешь… Только широко не шагай, штаны порвешь.
Метнул снежок в Ражного, пригнулся, выставив руку стальным крюком, и пошел брататься…
Внимание Ражного в тот миг отвлекло какое-то движение, выхваченное краем глаза в белой дубраве.
Он встал в стойку и все-таки на миг отвел взгляд от соперника.
Из-за ближнего к ристалищу дуба с изуродованной кроной, сторожко вскинув уши, смотрел Молчун…
Спешившиеся братья Трапезниковы подошли, вежливо, с достоинством поздоровались, и Ражный по глазам их понял – хотят сказать что-то важное, но чужак мешает:
Поджаров так и стриг глазами, ожидая подвоха. Пришлось отвести Максов подальше в сторону…
С тех пор как навел на них страху в Урочище, больше не видел. Сами ездить перестали, а наведаться в Зеленый Берег с пустыми руками неловко…
– Мы человека ищем, – сообщил старший. – Сегодня утром все на покосе были, Фелиция домовничала. Пришел, забрал ружье, еду и кое-какую одежду. Сестру сильно напугал.
– Два дня вокруг Красного Берега бродил, высматривал, – добавил младший. – Два дня по ночам собаки лаяли, мы думали, зверь ходит…
– Фелиция прибежала вся зареванная… Настращал еще девчонку!
– Мол, если скажешь своим – приду, возьму заложницей, и вы все на меня работать будете. Или опозорю – никто замуж не возьмет.
Шестнадцатилетняя Фелиция в этом мужественном и несгибаемом семействе была самой странной, однако же и естественной; в ней еще в раннем детстве проснулся необычный и необъяснимый талант. И если картины отца еще можно было назвать самодеятельностью и при этом все-таки живописью, то творчеству двенадцатилетней девочки вообще не было названия.
Сначала она рисовала угольком на березах, потом цветными карандашами, а в последнее время – художественными мелками (отец из города привез), но по-прежнему не на бумаге или картоне – только на белых от корня березах, которых вокруг Красного Берега были целые рощи. И только орнаменты.
Впервые увидев расписные деревья, Ражный ощутил знобящий холодок и сильное волнение, будто прикасался к чему-то неведомому и запредельному. Рисунки по бересте были настолько естественны и органичны, что чудилось, выросли вместе с деревом, проявились из его толщи, как внутренняя суть. Вначале ему и в голову не пришло отнести это к творению рук человеческих, и потому он содрал их с берез, принес бересту на базу и заключил в рамки. И только здесь, в новом, «оформленном» состоянии узрел природу росписи, отчего зазнобило еще больше: растительные и животные орнаменты были потрясающей сложности, гармонии и красоты. Решетка Летнего сада – детские каракули по сравнению с этой удивительной вязью, но самое главное, Ражному показалось, что он «читает» эти орнаменты, и оттого буря стихийных, неосознанных чувств охватывает морозом по коже.
И долго бы не знал, кто их пишет, если бы однажды на базу не заехал старший Трапезников. Увидел художества в рамках, вскинул на президента клуба недовольный взгляд.
– Это ты зря сделал. Больше не сдирай берест.
Но орнаменты смывал дождь, чем бы ни были нарисованы – углем, мелком и даже карандашами!
Тогда Ражный впервые и услышал о Фелиции, а спустя некоторое время увидел ее – серенькую, невзрачную девочку-подростка, полную копию своей матери – тихой и вечно смущенной женщины.
– Она не испугалась и все рассказала, – продолжал старший Макс. – Мы сразу же поехали искать этого человека. Но видно, давно в лесу живет, следы прячет…
– Мы его однажды видели, – подхватил младший. – И сдается, не человек он – оборотень в волчьей шкуре.
– Да ладно тебе, молчи! – прервал старший. – Оборотней не бывает! Бандюга, да и все.
– Где же видели? – вступил Ражный, понимая, что речь пошла о нем.
– В дубраве и видели, возле лога… Знаете? – с интересом заговорил младший. – Ехали вечером со смолзавода, а он… В общем, лошадей напугал. На вас сильно походит, дядя Слава.
– На меня? Так, может, это я и был? – засмеялся.
– Нет, бандюга был, – встрял старший. – Волчью шкуру на себя надел, чтоб коней напугать. Ну, кони и понесли…
– А сейчас недавно стрелял, – поддержал брата младший. – Вы слышали стрельбу?
– Думаете, он стрелял? – засомневался Ражный.
– Он. Мы голос своего ружья знаем.
– Вроде бы стреляли из самозарядного карабина?
– Нет, из дробового, из нашего. В прошлом году отец купил фермерское ружье «сайга», не для охоты – для самообороны, восьмизарядное, тридцать второго калибра.
– Я знаю этого человека, – уверенно заявил Ражный. – Год у меня на базе жил, от кого-то скрывался. Мы его звали Кудеяр.
Братья переглянулись, словно посоветовались, и старший сказал:
– Который у вас жил, знаем. С большой бородой. Сестра сказала, у этого борода совсем маленькая.
– Я его побрил, перед тем как отпустить, – признался он.
– Зря отпустили, пакостит, – чуть ли не в голос сказали братья.
– Что-то вас давно не видно было. – Ражный уводил разговор к встрече «оборотня» в дубраве, желая проверить, что еще известно вездесущим наездникам.
– А вон Макс разбился. – Младший кивнул на старшего. – В седле не удержался и ключицу сломал.
– Меня сучком сбило, когда лошади понесли, – оправдался тот. – Так бы я не упал… Но уже все! И спицу вынули!
Помахал рукой, продемонстрировал, подспудно доказывая, что здоров и годен для службы в армии: через полтора месяца начинался осенний призыв…
– Что же ты в седле сидеть не научился?
Старший устыдился, покраснел и отвел глаза.
– Не совсем еще научился… Да ведь лошади понесли, бандюга напугал.
– Он там землю зачем-то вспахал, – добавил младший. – В дубраве.
– Землю вспахал я, – признался Ражный. – И овес посеял, для кабанов.
Братья еще раз переглянулись – что-то не вязалось в их выводах, а он вдруг жестко и определенно решил во что бы то ни стало отправить парней в армию: слишком много стали видеть, и как следовало ожидать, их интерес притянулся к Урочищу и еще долго будет подогревать воображение. А в армии за два года если все не забудется, то останется в памяти как юношеские фантазии. Тем более роща теперь «расконсервирована», и схватки будут довольно часто, может, до двух раз в году.
На ристалище он действительно посеял овес, в ту же ночь после поединка – еще отец так заметал следы…
– Дядя Слава, а почему раньше эту дубраву называли Ражное Урочище? – вдруг безвинно спросил младший.
– Ражный – значит, красивый, – пожал плечами он. – Только и всего. Красивое урочище…
– Значит, и твоя фамилия – Красивый?
Юные краеведы искали какие-то доказательства, особенно старался более романтичный младший – это он опознал тогда его в роще…
На самом деле его фамилия происходила от способности входить в раж – в совокупленное состояние полета нетопыря и волчьей прыти.
