Медсестры записали показатели в карту. Нед вернулся из столовой с жидким горячим кофе, обжигавшим пальцы сквозь тонкий пластик стаканчиков. К кофе никто из нас не притронулся. Джейсон отправил эсэмэску – одинокий знак вопроса. Папа сидел напротив меня на пластиковом стуле, зажимая рот рукой и глядя в никуда. Он ждал.
В день солнцестояния в воздухе летали искры. Сладкий древесный дым и первый поцелуй. Костер, обрушившийся внутрь себя в вихре света и жара.
Приборы ритмично пищали. Мой дед лежал на кровати, крошечный и одинокий, далеко-далеко от меня.
Я закрыла глаза.
«Сложите мне погребальный костер, а пепел высыпьте в море! – Грей перепрыгивает через костер. – Я хочу умереть как викинг!»
И я пожелала тебе этого всей душой.
Два часа спустя ты умер.
{5}
Черные дыры
SBH = A / (4L2p) = c3A /(4Għ’)
Центр черной дыры, или ее сингулярность, имеет размер элементарной точки и бесконечную плотность. Черная дыра образуется при гравитационном коллапсе звезды. Сила тяготения над ее поверхностью чудовищно возрастает, втягивая все вокруг. Это называется энтропией черной дыры.
Воскресенье, 17 августа
[Минус триста пятьдесят]
Мне снилось, что я на космическом корабле, а Томас за приборной доской, ведет нас через галактики. Мы совершенно одни, в мире есть только мы и звезды, которые проносятся мимо, пока мы пронзаем пространство и время, направляясь в будущее. И когда мы долетаем до самого края Вселенной, Томас останавливает корабль и разворачивается.
– Отсюда Землю видно, – говорит он. – Все собрались и ждут.
Я поглядела, куда он показывал, но ничего не увидела во мраке. Когда я проснулась, Томаса не было.
Секунду все казалось прекрасно. Прошлой осенью так было каждое утро – до Джейсона, после чего я вообще перестала спать. Проснувшись, я не сразу приходила в себя и несколько мгновений не помнила, что случилось. По всему саду белье на деревьях – во Грей чудит! А затем реальность обрушивалась на голову.
Комнату затопили воспоминания. Признание папы. Как я набросилась с поцелуями на Томаса. Как я топталась по саду среди гостей, пьяная и воинственная. Как пряталась от временнóй воронки. Как пыталась заняться с Томасом сексом. Как Томас сказал «нет». Я корчилась от неловкости под одеялом, но проснувшийся мозг подсовывал все новые картинки. Как возмущалась Соф, как орал Нед. Как сорвало кран. Как Мег всем растрепала о нас с Джейсоном. Как мы поссорились, и Томас убежал.
И последний тоннель во времени. Вот из-за чего я казнилась целый год. Это желание, это дурацкое желание деда умереть викингом – кем я себя возомнила, Господом Богом?
Грей мертв, и этого пожелала я. Я этого пожелала. Я этого пожелала. И не говорите мне, что желания нематериальны, потому что я видела, как гаснут звезды, а цифры падают дождем, и это не менее реально, чем квадратный корень из минус пятнадцати. Я пожелала всего на долю секунды —
и
получила желаемое!
Мне хотелось кричать. Я готова была голыми руками разрыть землю, крича, чтобы он вернулся. Я хотела бы похоронить это воспоминание поглубже и никогда не приходить на могилу. Я хотела сто тысяч миллионов разных разностей, но больше всего, глупо и безнадежно, я хотела, чтобы Грей не умирал.
Я долго плакала обильными, горячими слезами жалости к себе. Я плакала, наказывая себя, пока уже не осталось слез и не заболело горло. Я лежала в кровати с красными, зудящими глазами, глядя, как утренний свет наливается спелостью и приобретает цвет дня. Когда солнце пробилось сквозь плющ, чувство вины медленно подхватило меня волной и вынесло на берег.
Худшее позади, я выжила.
Я никогда не примирюсь со смертью Грея и загаданным мною желанием. Но я могу встать с кровати, распахнуть окно и раздвинуть плющ, настежь раскрыть дверь. В комнате душно, сумрачно от зелени, а я хочу воздуха и света.
Спотыкаясь, я вышла в сад, где будто ураган пронесся: пустые бутылки и пивные банки подмигивали мне из травы, настольная лампа свисала со сливы. Я сняла лампу и, сунув под мышку, зашагала на кухню.
Нед уже вовсю драил пол, одетый в черные леггинсы и огромный побитый молью джемпер, в котором я узнала дедовский. Брат сказал, что отвез вещи Грея в благотворительный магазин, но теперь я вижу – кое-что он оставил. Волосы Нед усмирил лыжной шапочкой.
Я стукнула в открытую дверь, не зная, можно ли входить.
– Очень плохо?
Зеленый с похмелья, Нед поднял на меня глаза. Ему было слишком худо, чтобы фотографировать меня косматую и нечесанную.
– Ты о папе или об этом?
«Это» было огромной лужей воды, покрывавшей пол. Выглядела она хуже, чем накануне: цвета вегетарианского супчика миссис Петракис, а сверху, как гренки, плавали окурки. Перевернутые стулья громоздились на столе, как в кафе. Я всматривалась сквозь лес ножек в надежде увидеть каравай хлеба или гору булочек.
– Можешь войти, – не без юмора сказал Нед. – Грязнее не станет.
Я поставила лампу и, шлепая по воде, прошла в кухню. Кроссовки сразу промокли. Недовольный Умляут сидел на верху поленницы, озирая Водный мир. Дверь в гостиную закрыта, отчего во мне зародилась надежда – стихия обрушилась только на кухню, Томас помогать не придет. У меня все внутри сжималось при мысли, что придется с ним общаться.
Подняв проплывавшую мимо пустую банку, я стояла с ней, ожидая указаний.
– Я не знаю, с чего начать.
– С чая. Всегда начинай с чая, – посоветовал наш семейный эксперт.
Я пошлепала к чайнику, который, к счастью, оказался полным – кран, замотанный широким коричневым скотчем, напоминал культю после ампутации. Когда чайник закипел и я полезла за молоком, вокруг уже ничто не напоминало о вчерашнем дебоше, если не смотреть на кран и мусорное ведро, полное бутылок.
– А где папа? – спросила я, подавая Неду кружку.
Он отхлебнул чая, не ответив.
– Ты со мной не разговариваешь, что ли?
– Гротс, – вздохнул Нед, – тебе пора знать, что такое похмелье. Мне сейчас разговаривать – как раскаленную кочергу к голове прикладывать.
– Ты на меня злишься? – упрямо гнула я свое. Я не вынесу, если Нед на меня до сих пор зол.
– Нет, конечно. Как я вчера сказал, ты игнорируешь меня весь год, все лето…
– Я?! – недоверчиво переспросила я. – А сам-то?
– Что сам-то? Я, к твоему сведению, был рядом. Чинил твой велик, готовил ужин, репетировал, да мало ли. Я постоянно был тут. А ты где-то витала – смотрела в пустоту или сидела в своей комнате, избегая всех и вся. Соф из-за тебя ходила расстроенная. Потом Томас направил на тебя свои очки, и ты вся разлимонилась и рассияла. Не пойми неправильно, я рад, что ты повеселела, но ты сначала устранилась от подготовки праздника в честь Грея, даже не желала говорить об этом, а потом заявилась сюда и наорала на всех без причины… Ладно, забудь. Разве на тебя можно сердиться…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
