Читаем без скачивания Княжна Дубровина - Елизавета Салиас-де-Турнемир

За этимъ Анюта просила назвать ей многихъ стариковъ и старушекъ, спросила гдѣ они живутъ, что получаютъ и обѣщала навѣстить ихъ въ ихъ помѣщеніи, а теперь предложила кушать чай и позавтракать.

— Ульяна Филатьевна. угостите, прошу васъ, всѣхъ гостей моихъ, сказала она и вышла изъ комнаты.

— Смутила ты меня, Анюта, сказала ей Маша, — дѣлаешь изъ меня хозяйку, а я ей быть не могу, не хочу и не желаю.

— Маша, милая, надо, чтобы всѣ знали, что папочка и ты мнѣ замѣнили отца и мать, сказала Анюта серьезно.

Изъ столовой Анюта должна была уже съ папочкой выйти на большой дворъ, гдѣ около столовъ съ пирогами и жаркимъ стояли толпы крестьянъ; она подошла къ нимъ, взяла чарку вина, поднесла къ губамъ и сказала:

— За ваше здоровье, а вы выпейте за мое.

Какъ было условлено, она встала около стола съ Ваней, и крестьяне, не толпясь, чинно подходили, и пили за ея здоровье. Когда эта длинная исторія окончилась, Анюта подошла къ Долинскому и сказала ему что-то. Онъ обратился къ крестьянамъ.

— Племянница моя, сказалъ онъ, молода еще, не управляетъ сама своимъ имѣніемъ, за нее управляетъ попечитель генералъ Богуславовъ, но она желаетъ, чтобы тѣ изъ васъ, которые имѣютъ до нея просьбы или жалобы обращались ко мнѣ и къ ней самой лично. Она и я, мы постараемся все сдѣлать, что справедливо, и помочь вамъ, гдѣ нужно.

Анюта, утомленная обѣдней, угощеніемъ, еще болѣе утомленная впечатлѣнiями и собственными чувствами, ушла въ свой маленькій круглый кабинетъ. Тамъ на столѣ разложены были подарки, это былъ сюрпризъ. Она нашла въ изящной рамѣ портреты всѣхъ своихъ. Папочка и Маша, какъ живые, сидѣли рядомъ и будто глядѣли на нее своими добрыми глазами. Около портрета лежалъ альбомъ, подарокъ Мити и Вани, воротничекъ вышитый гладью отъ Агаши и Лиды, подушка для булавокъ отъ Лизы, Библія отъ миссъ Джемсъ и наконецъ огромный, старомодный, полинявшій отъ времени, изъ краснаго сафьяна футляръ, съ запиской отъ Александры Петровны. Она отъ себя и отъ своихъ сестеръ посылала Анютѣ съ поздравленіемъ и желаніями аметистовое ожерелье и брошь своей матери. Это было прелестно оправленное въ золотѣ украшеніе и Анюта, охотница до камней и золотыхъ вещей, надѣла его тотчасъ, и стряхнувъ съ себя степенную княжну Дубровину, владѣтельницу Спасскаго, побѣжала благодарить своихъ и показать имъ свое прелестное ожерелье. Варвара Петровна до выѣзда въ свѣтъ не отдала ей ея фамильныхъ вещей, и потому у Анюты не было почти никакихъ золотыхъ украшеній.

Когда она благодарила за подарки и цѣловала всѣхъ, Митя сказалъ ей:

— Анюта, я и Ваня могли подарить тебѣ только бездѣлицу, мнѣ даже стыдно было дарить такую дрянь, но Ваня настоялъ. У тебя такія богатства, что мы по-моему не можемъ ничего дарить тебѣ.

— Напрасно, сказала Анюта. — Всякая вещь отъ васъ мнѣ дорога, ты бы долженъ былъ знать это.

День прошелъ самымъ пріятнымъ образомъ. Обѣдали весело, пили кофе на балконѣ, ходили гулять, бѣгали по саду и Анюта бѣгала съ Лидой и Лизой и надѣлала букеты, которые съ помощію миссъ Джемсъ артистически устроила, поставила въ старинныя саксонскія вазы и сама понесла ихъ на верхъ.

— Это папочкѣ, сказала она миссъ Джемсъ.

— My dear! my dear! сказала Англичанка съ чувствомъ.

Въ продолженіе этихъ трехъ дней миссъ Джемсъ чувствовала наплывъ такой любви къ Анютѣ, который удивилъ ее самое. Она вдругъ оцѣнила ее. Эта замкнутая, часто тоскующая или слишкомъ серьезная для своихъ лѣтъ дѣвушка, вдругъ разцвѣла, стала весела, крайне ласкова, порхала какъ бабочка, щебетала какъ птичка, и вмѣсто того, чтобы чваниться своимъ положеніемъ и богатствомъ, всячески старалась показать, что она дорожитъ имъ для семьи своей и на первомъ мѣстѣ устраиваетъ своего дядю — отца. А между тѣмъ, когда надо было принимать, какъ эта дѣвушка дѣлала все привѣтливо, достойно! Англичанка была въ восторгѣ отъ своей воспитанницы и сама умѣла занять слѣдующее ей мѣсто. Она поняла свое положеніе и вела себя съ умомъ и тактомъ.

Время не шло, а летѣло. Мѣсяцъ прошелъ для Анюты, какъ одинъ день. Она жила точно въ волшебномъ замкѣ. Удовольствія смѣняли одно другое. Анюта училась у опытнаго берейтора ѣздить верхомъ, онъ же училъ Митю и Ваню. Однажды Анюта приказала привести изъ конюшни трехъ верховыхъ, большаго роста лошадей, вышла съ обоими братьями на широкій дворъ и сказала:

— Это Мышенокъ для меня, Лихачь для Мити и Мальчикъ для Вани. Помните, это еще рѣшено было въ К* за день до моего отъѣзда.

— Какъ? Ты не забыла этого, Анюта?

— Ничего я не забыла; какъ могла я забыть какъ мы жили, что думали и чего желали?

— Но развѣ ты не находишь, что такую огромную лошадь назвать Мышенкомъ смѣшно, а другую Мальчикомъ ужь черезчуръ глупо, сказалъ Митя.

— Называйте своихъ лошадей, какъ хотите, но моя лошадь останется Мышенкомъ, а мнѣ все равно, если будутъ смѣяться.

— И я также, сказалъ Ваня, — моя останется Мальчикомъ. Положимъ имя не изъ щегольскихъ, но это мечты нашего дѣтства, которыя теперь, благодаря Анютѣ, осуществились, и я въ память этого дорогаго прошлаго оставляю за моею лошадью это имя.

И вотъ стали они ѣздить каждый день; ѣздили всюду, и по полямъ, и по лѣсамъ, и по оврагамъ, заросшимъ зеленью. Часто ѣздили они пить чай въ лѣсъ и возвращались поздно со смѣхомъ и пѣснями, какъ въ К*. Анюта пѣла прелестно, у ней былъ сильный сопрано, и въ хорѣ звонкій ея голосъ лился и оглашалъ вечерній воздухъ, простою, но дорогою ея сердцу русскою пѣснью. Какъ въ дѣтствѣ она пѣла:

Ахъ по морю, ахъ по морю,Ахъ по морю, морю синему.

Немного заунывный напѣвъ этой пѣсни не гармонировалъ вполнѣ съ радостными веселыми нотами и сіяющимъ выраженіемъ ея прекраснаго личика. Жизнь текла согласная, веселая, шумная, ибо всѣ они были молоды, да и старшіе не слишкомъ стары. Машѣ минуло тридцать пять лѣтъ, а папочкѣ, еще очень моложавому, стукнуло только пятьдесятъ пять лѣтъ. Вскорѣ прибавились къ ихъ семейному кругу новыя лица. Они познакомились съ сосѣдями, которыхъ Анюта и прежде видала въ Москвѣ. и наконецъ Анюта имѣла удовольствіе увидѣть у себя своихъ пріятельницъ Бѣлорѣцкихъ, которыхъ пригласила погостить. Онѣ пріѣхали съ матерью на двѣ недѣли и имъ отвели одинъ изъ флигелей. Бѣлорѣцкіе и Митя однажды вспомнили о Томскихъ и Новицкомъ, съ которыми Митя былъ знакомь по университету, и просили Анюту пригласить и ихъ.

Анюта пришла въ восторгъ.

— Конечно, конечно, воскликнула она.

— Такъ я напишу, сказалъ Митя, — отъ твоего имени. Тебѣ писать самой къ молодымъ людямъ неприлично.

— Конечно, сказала Анюта.

Миссъ Джемсъ шепнула ей что-то.

— Погоди, сказала Анюта Митѣ, — я пойду и спрошу у папочки.

— Какая ты стала формалистка, разумѣется, онъ ничего противъ этого не скажетъ.

— Все-таки, безъ его позволенія я не могу.

И Анюта отправилась въ кабинетъ папочки.

Но это оказалось не такъ легко. Долинскій былъ человѣкъ старомодный, старыхъ понятій и пріемовъ. Онъ былъ очень привязанъ, щепетильно привязанъ къ приличіямъ и придавалъ всякому шагу Анюты слишкомъ большую важность, и притомъ помнилъ свой разговоръ съ Варварой Петровной. На желаніе Анюты позвать Томскихъ и Новинскаго онъ отвѣтилъ, по обыкновенію, мягко, но неодобрительно.

— Я не знаю какъ, дружечекъ. Развѣ прилично дѣвицѣ принимать молодыхъ людей.

— Но вѣдь вы пригласите ихъ, папочка.

— Я ихъ, дружечекъ, не знаю. Очевидно будетъ, что приглашаю не я, а ты.

— Но они товарищи Мити и онъ можетъ ихъ пригласить.

— Къ тебѣ въ домъ? Это ужь совсѣмъ нейдетъ. Твой домъ не трактиръ, чтобы всякій въ него могъ приглашать гостей.

— Но, папочка, Митя мой братъ.

— Конечно, но все же это не ловко.

Анюта не знала, что дѣлать. Долинскій продолжалъ:

— Притомъ тетки твои просили меня быть осторожнымъ и не дозволять ничего, могло что бы повредить тебѣ.

— Но какой же вредъ…

— Конечно, вреда собственно нѣтъ, но это можетъ подать поводъ къ пересудамъ. Этого я не хочу. Ты стоишь на виду и должна быть осторожнѣе другихъ.

Анюта не хотѣла противорѣчить дядѣ, переломила себя и прекратила разговоръ.

— Ну что? спросилъ у ней Митя, когда она вошла въ гостиную.

— Папочка не желаетъ, сказала Анюта.

— Вотъ фантазія, воскликнулъ Митя, это почему?

Анюта повторила слова Долинскаго.

— Отъ роду не слыхалъ, чтобы было неприлично звать гостей, потому что…

— Отецъ твой не знакомь съ ними, сказала Маша, вступаясь за мужа. — Впрочемъ, если твой отецъ желаетъ этого, то, кажется, не тебѣ возставать противъ него. Если Анютѣ очень хочется, я поговорю съ папочкой.

— Пожалуста, Маша.

Результатъ разговора былъ тотъ, что Долинскій уступилъ и Митѣ поручено было звать своихъ товарищей именемъ отца въ гости въ Спасское. Черезъ недѣлю двое Томскихъ и Новинскій пріѣхали. Они мало измѣнились. Оба Томскіе похожіе другъ на друга были также неуклюжи и также добродушны какъ прежде, но умственно очень развились, не смущались какъ прежде и разговаривали умно и свободно. Новинскій похорошѣлъ чрезвычайно, былъ веселъ, забавенъ, оживленъ и понравился всей молодежи, тогда какъ оба Томскіе прельстили пожилую часть общества. Это собраніе столь молодыхъ лицъ внесло въ Спасскій домъ ту жизнь, то движеніе, которыя сопутствуютъ только беззаботно веселящейся молодежи. Съ утра раздавались разговоры, смѣхъ, шутки, затѣивались гулянья до обѣда, катанья въ лодкѣ, прогулки въ дальніе лѣса, куда возили самовары и гдѣ располагались на какой-либо полянѣ, пили чай, ѣли фрукты и ворочались домой, весело разговаривая. Нельзя сказать, кто въ этихъ прогулкахъ былъ счастливѣе другихъ, едва ли не быстроногая, быстроглазая попрыгунья Лиза и столь долго жившая въ одиночествѣ Анюта. Всѣ мечты ея осуществились и ей часто казалось, что она еще дитя и живетъ дѣтскою, беззаботною веселою жизнію, какою жила когда-то въ К*. Еслибъ у ней спросили, чего она еще желаетъ она бы призналась съ восторгомъ что ей желать нечего. Она обладала счастливою способностью вполнѣ сознавать свое счастіе и вполнѣ имъ пользоваться!