Читаем без скачивания Сезанн. Жизнь - Алекс Данчев

Неожиданно возник и еще один триколор. «Аллегория Республики» – работа, выполненная акварелью и карандашом: это изображение женщины (обнаженной), которая взмахивает мечом и несет флаг, а вокруг – поверженные мужские фигуры. На заднем плане – контурные очертания гор. Подобные изображения были популярны во французской прессе после Франко-прусской войны и вызванных ею восстаний. Женщина с красным флагом олицетворяет Коммуну; здесь флаг трехцветный, следовательно можно предположить, что перед нами аллегория Республики. Небольшой набросок, экспрессивный и в то же время «неправильный», появился как-то на одном из листов в альбоме Сезанна. Интриги добавляет рисунок на обратной стороне листа: ученые разошлись во мнениях, изображен ли на нем святой Антоний, который, борясь с искушением, отвергает женщину, или распутник, заигрывающий с ней{522}.

Во второй половине 1871 года, когда страсти в Париже улеглись, Сезанн вернулся. На некоторое время он поселился у Солари, а затем нашел квартиру для себя и Ортанс на третьем этаже дома 45 по улице Жюсьё, в Пятом округе; напротив дома тогда размещался винный двор – Сезанн называл его «винный порт»{523}. В тесном жилище, под звон бутылок и скрип бочек, катящихся по мостовой, 4 января 1872 года Ортанс произвела на свет Поля. Приехал Амперер – и уехал, не понимая, как Сезанн может жить или хотя бы дышать в этой обстановке; Амперер был беден, но его нескрываемое тщеславие не допускало компромиссов. А неблагодарность не знала границ. «Я оставляю Сезанна. Так надо. Иначе меня ждет судьба остальных. Я обнаружил, что его все бросили. У него не осталось ни одного умного или тонко чувствующего друга. Нет ни Золя, ни Солари, ни всех прочих. Трудно представить более странного человека»{524}.

Писсарро с супругой Жюли

Несмотря ни на что, Сезанн продолжал писать, и появился холст, известный под названием «Набережная Берси», тот самый винный порт – вид из окна, который в определенном смысле дополняет «Тающий снег в Эстаке», будучи вещью решительно «неправильной», но созвучной времени, реалистичной и вместе с тем меланхолично-поэтичной, как месяц плювиоз, который «льет холодный сон / На бледных жителей кладбища городского»{525}.

Что бы ни говорил Амперер, без друзей художник не остался. Умный и тонко чувствующий Писсарро писал Гийме: «Наш Сезанн подает надежды, я видел несколько его работ; одна из них – у меня дома, выдающейся энергии и мощи [скорее всего, «Набережная Берси»]. Если, как я надеюсь, он задержится в Овере, где решил пожить, многие художники, поспешившие вынести ему приговор, будут удивлены»{526}. Когда волнения 1870–1871 годов улеглись, семья Писсарро поселилась в Понтуазе, к северо-западу от Парижа. Летом 1872 года Сезанны снялись с места и приехали к ним, остановившись в соседнем местечке Овер-сюр-Уаз, где жил друг художника, доктор Гаше. Там они оставались до начала 1874 года. Впереди была большая работа.

Вместе с Писсарро Сезанн приступил к нескончаемым экспериментам и изучению собственного «я»; настолько самоотверженно художник еще не предавался делу. Из Овера в Понтуаз он добирался пешком и часто находил в доме Писсарро стол и кров, став почти членом семьи. «…Я взял перо у Люсьена и вот пишу сейчас Вам, – написал он однажды Писсарро, пока тот был в Париже, – хотя поезд должен был уже везти меня к моим пенатам. Я хочу дать Вам понять этими словами, что я опоздал на поезд, – и можно не прибавлять, что до завтра, до вторника, я Ваш гость. Так вот, мадам Писсарро просит Вас привезти из Парижа муки для маленького Жоржа и потом – рубашки Люсьена от его тетки Фелиси. Шлю Вам привет». Он вернул перо Люсьену (ему тогда было девять), и мальчик добавил: «Дорогой папочка, мама просит сообщить тебе, что сломалась дверь, так что приезжай поскорее, а то могут прийти грабители. Прошу тебя, пожалуйста, привези мне ящик с красками. Минетта [младшая сестра] просит привезти ей купальный костюм. Я не очень хорошо написал, потому что не было настроения»{527}. Дети любили Сезанна; ему нравилось над ними подшучивать. У Люсьена был школьный учитель по фамилии Руло [Rouleau[59] ]. «Ну, Люсьен, что тебе сегодня вкручивали [roulé]?{528}» – спрашивал Поль. Жюли, которая предпочитала общение без церемоний, он тоже нравился; симпатия была взаимной. Ее преданный и участливый образ он передал в небольшом карандашном портрете, для которого она позировала{529}. Сезанн испытывал уважение к обоим супругам – отсюда всегда: «мадам Писсарро», – но небольшие безобидные шутки он все же себе позволял. Взяв на себя заботы о меркантильных интересах мужа, Жюли нашла нескольких местных коллекционеров и пригласила их на ужин, принимая гостей в своем лучшем шелковом платье. В разгар застолья появился Сезанн, в заляпанной рабочей одежде, демонстративно почесываясь. «Не обращайте внимания, мадам Писсарро, пустяки: блоха»{530}.

Не обернулось ли подобное озорство скандалом в случае с семейством Писсарро, доподлинно не известно, но вот один авторитетный специалист обратил внимание на «двусмысленную складку на брюках» на рисунке Сезанна, сделанном с фотографии тех лет: запечатлен момент, когда Писсарро отправляется на этюды. Аналогичная «трактовка» напрашивается во второй версии «Современной Олимпии» (1873): эту вещь, написанную, в сущности, из озорства, один критик окрестил «сладострастным видéнием, взращенным на гашише». В данном случае деталь, вызвавшая такое негодование, принадлежит изображенному на картине зрителю (или постоянному клиенту), в котором безошибочно узнается сам художник: это его автопортрет{531}.

Сезанн и Писсарро с энтузиазмом принялись изучать творчество друг друга. Сезанну, очевидно, были известны слова, сказанные Делакруа о Рафаэле: «Он превзошел себя в поиске совершенства форм, повторяя модели и идеи других художников мастерски, с неисчерпаемой созидательной мощью»{532}. Вскоре по приезде Сезанн, желавший показать, сколь серьезны его намерения, одолжил у Писсарро его виртуозный пейзаж «Лувесьен» (1871) – специально, чтобы сделать с него копию. Сезанн хотел проанализировать почерк мэтра, лучше понять его технику. О том, чему учил Писсарро, нам известно из записных книжек молодого Луи Ле Байля, знавшего обоих художников. В них – суть идеи импрессионизма.

Ищите натуру, которая вам ближе. В мотиве следует искать скорее формы и цвет и в меньшей степени – рисунок. Нет нужды акцентировать формы. Тщательный рисунок лишен жизни и мешает восприятию целого, губит непосредственное впечатление. Ни к чему делать контурную линию слишком определенной; рисунок создается мазком нужного цвета и достаточной яркости. При передаче объема сложнее всего передать не контур, а то, что внутри. Изображайте сущность вещей, пытайтесь выразить ее любыми средствами, не думая о технике. Взявшись за краски, выберите объект, рассмотрите, что находится справа и слева, и работайте над всей картиной одновременно. Не выписывайте фрагмент за фрагментом, пишите сразу все, везде – мазками нужного цвета и яркости, учитывая окружение. Мелкими мазками пытайтесь непосредственно передать свои ощущения. Глаз не должен замирать на одной точке: пусть воспринимает целое, замечая рефлексы цвета на всем, что есть вокруг. Сразу же начинайте писать небо, воду, ветви, почву – пусть все существует в равновесии – и неустанно переделывайте созданное, пока не добьетесь желаемого. Заполните холст, пройдя по нему раз, и продолжайте трудиться, пока не поймете, что добавить нечего. Обращайте внимание на воздушную перспективу от переднего плана до горизонта, отражения неба, листвы. Не бойтесь добавлять краски, совершенствуйте полотно шаг за шагом. Не следуйте правилам и принципам – пишите, как видите и чувствуете. Широко и уверенно, ведь очень важно не упустить первое впечатление. Не робейте перед природой: надо быть дерзким, даже если будут разочарования и ошибки. Природа – единственный наставник, другие не нужны; к ней одной следует обращаться{533}.

Писсарро, идущий на этюды. 1874

Сезанн создал копию, но написал ее по-другому. Он преобразил предметы и идеи. В целом у него больше простоты и выразительности, силы и насыщенности. «Сена в Берси, копия картины Гийомена» – такое же преображение, осуществленное несколько лет спустя (цв. ил. 41 и 42){534}. У Писсарро «Лувесьен» – как и сам художник – целостен. Сезанновский пейзаж «Лувесьен, копия картины Писсарро» несколько меньше и не отличается той же пространственной глубиной. Он словно отображает последовательность событий и сцен в обрамлении деревьев. Как пленэрист Сезанн показывал не столько топографию, сколько психогеографическое начало, в нем жил не пейзажист, а скорее геолог или, быть может, археолог. В его пейзажах все чаще проявляется упорядоченность, почти предопределенность. Его версия места – ви́дение этого места. У его версии видения Писсарро – более компактная композиция, контрасты в ней четче, краски насыщеннее, мазки крупнее, шире, гуще – это, конечно, не просто пятна, но скорее первичная обработка, чем тщательная отделка{535}.