частенько это бывает.
– Что? Бомбёжки-то? Конечно, часто. У нас тут вокруг батареи. Осколки как начнут сыпаться, только беги.
– Да, – сказал я. – А ты вот, я вижу, всё-таки не беишь.
– А мне бежать некуда, – сказал он, усмехнувшись.
– Ну, а ведь честно-то, по-совести – боязно всё-таки?
Он опять подумал и как-то очень хорошо, просто и спокойно сказал:
– Бойся не бойся, а уж если попадёт, так попадёт. Легче ведь не будет, если бояться.
– Это конечно, – улыбнулся я. – Легче не будет.
Мне всё хотелось задать ему один вопрос, но как-то язык не поворачивался. Наконец я решился:
– А что, Мотя, правда, что у тебя тут недавно отец погиб?
Мне показалось, что на одно мгновение вёсла дрогнули в руках.
– Ага, – сказал он хрипло и отвернулся в сторону.
– Его что – осколком?
– Да.
– Вот видишь…
Целую минуту он молчал, налегая на вёсла. Потом, так же не глядя на меня, а куда-то в сторону, хриплым, басовитым и, как мне показалось, даже не своим голосом сказал:
– Воды бояться – в море не бывать.
– Это правильно. Это хорошо сказано. Ну, а всё-таки, разве ты об этом не думал? Если и тебя этак же?
– Что меня?
– Осколком.
– Тьфу, тьфу! – сказал он, сердито посмотрев на меня, и как-то лихо и замысловато, как старый, бывалый матрос, плюнул через левое плечо.
Потом, заметив, что я улыбаюсь, не выдержал, сам улыбнулся и сказал:
– Ну что ж! Конечно, могут. Всякое бывает. Могут и убить. Тогда что ж… Тогда, значит, придётся Маньке за вёсла садиться.
– Какой Маньке?
– Ну какой! Сестренке. Она, вы не думайте, она хоть и маленькая, а силы-то у неё побольше, чем у другого пацана. На спинке Неву переплывает туда и обратно.
Беседуя со мной, Мотя ни на одну минуту не оставлял управления лодкой. Она уже миновала середину роки и теперь, относимая течением в сторону, шла наискось к правому, высокому берегу. А там уже поблёскивали кое-где стёкла в сереньких дощатых домиках, из-за дранковых, толевых и железных крыш выглядывали чахлые пыльные деревца, а над ними без конца и без края расстилалось бесцветное бледно-голубое, как бы разбавленное молоком, ленинградское небо.
И опять на маленькой пристани уже толпился народ, уже слышен был шум голосов, и уже кто-то кричал что-то и махал нам рукой.
– Мотя-а-а! – расслышал я и, вглядевшись, увидел, что кричит это маленькая девочка в белом платочке и в каком-то бесцветном, длинном, как у цыганки, платье. – Мотя-а-а! – кричала она, надрываясь и чуть ли не со слезами в голосе. – Живей! Чего ты копаешься там?..
Мотя и головы не повернул. Только подводя лодку к мосткам, он поглядел на девочку и спокойно сказал:
– Чего орёшь?
Девочка была действительно совсем маленькая, босая, с таким же, как у Моти, загорелым лицом и с такими же смешными, выцветшими, белесыми бровками.
– Обедать иди! – загорячилась она. – Мама ждёт-ждёт!.. Уж горох весь выкипел.
И в лодке, и на пристани засмеялись. А Мотя неторопливо причалил ялик, дождался, пока сойдут на берег все пассажиры, и только тогда повернулся к девочке и ответил ей:
– Ладно. Иду. Принимай вахту.
– Это кто? – спросил я у него. – Это Манька и есть?
– Ага. Манька и есть. Вот она у нас какая! – улыбнулся он, и в голосе его я услышал не только очень тёплую нежность, но и настоящую гордость.
– Славная девочка, – сказал я и хотел сказать ещё что-то.
Но славная девочка так дерзко и сердито на меня посмотрела и так ужасно сморщила при этом свой маленький, загорелый, облупившийся нос, что я проглотил все слова, какие вертелись у меня на языке. А она шмыгнула носом, повернулась на босой ноге и, подобрав подол своего цыганского платья, ловко прыгнула в лодку.
– Эй, бабы, бабы!.. Не шуметь! Без паники! – закричала она хриплым, простуженным баском, совсем как Мотя. «И наверное, совсем как покойный отец», – подумалось мне.
Я попрощался с Мотей, протянул ему руку.
– Ладно. До свиданьица, – сказал он не очень внимательно и подал мне свою маленькую, крепкую, шершавую и мозолистую руку.
Поднявшись по лесенке наверх, на набережную, я оглянулся.
Мотя в своём длинном и широком балахоне и в огромных рыбацких сапогах, удаляясь от пристани, шёл уже по узенькой песчаной отмели, слегка наклонив голову и по-матросски покачиваясь на ходу.
А ялик уже отчалил от берега. Маленькая девочка сидела на вёслах, ловко работала ими, и вёсла в её руках весело поблескивали на солнце и рассыпали вокруг себя тысячи и тысячи брызг.
Лев Успенский
Блокадная собачка и живой огонёк
В 1943 году Политическое управление Краснознамённого Балтийского флота (мы звали его сокращенно – ПУБАЛТ) помещалось на Петроградской стороне, на улице Попова, в здании электротехнического института. Мы, причисленные к Балтфлоту писатели, считали его своим домом: здесь жили и работали.
Как-то в один тёплый весенний день мне понадобилось с утра пойти в город. Я спустился вниз, предъявил постовым у входа пропуск, усыпанный множеством таинственных, припечатанных поверх текста, причудливых значков и клейм (они сменялись часто, чтобы никакой агент врага не мог воспользоваться случайно потерянным или украденным пропуском), вышел под сень только-только распустивших первые листки могучих тополей у подъезда и пошёл по тихой улице нашей к Кировскому проспекту.
Каждый раз, выходя в те дни в город, я приглядывался, прислушивался, принюхивался ко всему, что меня окружало. Я прекрасно понимал: то, что я вижу, – большая, можно сказать, ВЕЛИКАЯ ИСТОРИЯ. Нет и не может оказаться на моём пути ничего неважного, несущественного. Вот и то утро – это утро блокадного города. То, что высоко в небе рычат и гудят истребители, – важно: это наши, советские истребители, и их рёв говорит о том, как далеко ушли мы от тех дней, когда в воздухе господствовали не мы, а фашисты. Всё, всё существенно, всё – история!
Я шёл и вглядывался в лица встречных. Да, ещё мало, совсем мало было в Ленинграде гражданского населения: всё больше наш брат военные, армейцы и моряки. Но эти «гражданские» (по большей части женщины) выглядели теперь уже совсем не так, как год назад: они шли спокойно, лица их были здоровыми, не похожими на изможденные маски блокадников конца 41 – начала 42-го годов… Я смотрел. Запоминал. Радовался тому, что вижу хорошее, и тому, что смогу когда-нибудь потом всё это хорошее, все эти предвестия Победы, теперь уже не такой далекой, запомнив, передать будущим поколениям, своим детям, детям моих детей – всему
