Идя в этом навстречу родителям, Витюлька взамен рассчитывал получить согласие «предков» на перемену профессии: он уже тогда задумал стать летчиком-испытателем.
Решение сына стать летчиком очень расстроило профессора, находившего подобное занятие «уделом людей, может быть, и смелых, но не более», и мечтавшего видеть сына, пусть не естественником, но ученым, а не «ремесленником-аэронавтом». Но жертва сына, поступившегося личным счастьем ради покоя родителей, обезоружила отца. Профессор, может быть, и не смирился в душе с его новой привязанностью, но не мог не согласиться, что упорство, с каким сын шел к своей цели, само по себе достойно уважения.
Проработав два года инженером-механиком на фирме Соколова, Извольский всеми правдами и неправдами пробился в слушатели школы летчиков-испытателей, которую и закончил со свидетельством, где значилось, что Виктор Захарович Извольский является летчиком-испытателем четвертого класса.
На правах летчика-инспектора Боровский вывозил Витюльку на С-4, одной из первых реактивных машин Соколова. При всем гласном и неизменном нерасноложении к «ученым летунам», «корифей» не усмотрел огрехов в технике пилотировании подопечного. Инспекторская оценка Боровского была бесстрастно положительной.
Начав работать самостоятельно, Извольский, сделал несколько сотен полетов на все том же С-4, переоборудованном под летающую лабораторию. К тому времени из ангара выкатили С-40 – опытный вариант большой машины. Корабль поднимал Боровский, вторым летчиком неожиданно для всех был назначен Витюлька, только что получивший третий класс. Пока С-40 готовили к первому вылету, он продолжал летать на С-4 с установленными на нем различными системами С-40, провел испытание подвешенного под фюзеляж двигателя новой машины, и так прижился на С-4, что, когда, уже после вылета С-40, нужно было сделать несколько полетов на облегченной варианте С-4, Данилов поручил работу Извольскому. И в первом же полете Витюлька напрочь снес кормовую пяту при посадке. Оценив происшествие с присущей ему резкостью: «Учиться летать нужно, как играть на скрипке, чем раньше, тем лучше, чтобы вовремя понять, что это не твое дело», – Боровский, однако, не воспротивился назначению Извольского вторым летчиком к нему в экипаж на С-440. Никто не принимал всерьез афоризмы «корифея», его недолюбливали, а Витюлька со своим общительным веселым характером всем пришелся по душе: истина, высказанная недругом, как и ложь, изреченная другом, не оценивается по достоинству.
Скоро об этой посадке забыли: с кем не бывает! К тому же начальником комплекса был в ту пору давний «подвижник Главного – Евгений Маркович Триман, некогда награжденный полным «Георгием» за боевые вылеты на самолетах «Сопвич» и «Морис Фарман» еще в первую мировую войну. Триман сделал Извольскому внушение при закрытых дверях, на том и прекратил дело.
Извольского могло сбить с панталыку необычное включение тумблера уборки шасси – книзу, вместо привычного кверху. В этом разнобое для каждого мало приятного, но связанные с таким неудобством последствия подстерегали именно Витюльку. Только потому, что управление стояночными тормозами С-04 помещалось не где у С-4, он забыл снять самолет с тормозов перед взлетом. А тут еще лужи от недавнего дождя. Влекомый взлетной тягой двигателей, С-04 принялся весьма резво юзить вдоль полосы на заторможенных колесах. И лишь когда задымилась резина, а самолет повело в сторону, Извольский прекратил взлет точно по инструкции.
Досадуя на свои промашки, он по старой институтской привычке принимался яростно штудировать описания, инструкции, наставления, назубок усваивая дозволенное и недозволенное, допустимое и недопустимое, минимумы и максимумы каждого самолета. Ему казалось, что все его беды от недостаточно хорошо усвоенных описаний новой техники. На самом же деле Извольский знал все опытные машины лучше всех летчиков, старых и молодых, а не хватало ему совсем немногого.
Как и в любом ремесле, в искусстве пилотирования есть свои приемы мастерства. Они проявляются не только в идеальной точности выполнения полетных заданий, но и на взлете, на посадке и даже в простом проходе на малой высоте с последующей всегда эффектной горкой. Уловить в кажущейся одинаковости маневров тонкости высокого стиля может лишь наметанный глаз специалиста.
Извольский не раз видел и не мог не оценить приметы мастерства у более опытных своих коллег – Долотова, Гая, Боровского. Сколько раз он наблюдал, как ведомая Долотовым тяжелая машина, едва коснувшись бетона колесами шасси, не торопится опускать нос, а как бы раздумывает, прежде чем встать на третью опору. Зависающая на пробежке передняя часть фюзеляжа опускается словно без участия рук летчика, а сама собой, по мере падения скорости. Но это только так кажется. Умение до последней секунды использовать посадочную скорость говорит о виртуозном владении управлением самолета.
Восхищал его и Гай во время проходов над крышами базы на истребителях. Снизившись до предела, блеснув всеми заклепками, Гай чертом уносился от земли по крутой горке, венчая ее бочкой, да не какой-нибудь развалюхой, а ювелирно выполненной фигурой, когда самолет вращается, как нанизанный на собственную ось.
Какую бы машину ни поднимал Боровский, они у него никогда не колыхнутся, угол набора высоты как нарисованный, без поправок после отрыва, при котором скорость подъема носа точно совпадала со скоростью набора высоты, хоть записывай.
В последний раз Извольскому не повезло перед авиационным праздником. Перегоняя самолет на аэродром, откуда готовилась стартовать для прохода на параде эскадрилья С-4, Витюлька, по его собственному признанию, вознамерился пофорсить перед летчиками из «потешного войска». На этот раз пострадала не только кормовая пята, основательно досталось и фюзеляжу под хвостовым оперением.
Отвлекся ли Витюлька от земли перед тем, как колеса шасси должны были коснуться полосы, не уловил ли, что машина еще сохраняет полетную скорость, но, подавая штурвал на себя, чтобы попридержать машину на двух точках, он утянул ее кверху… По мере увеличения угла атаки, самолет резко затормозился и «посыпался» на хвост, вроде вороны перед посадкой. Сначала С-4 сделал дикого «козла», а затем, как брошенный, рухнул сразу на три точки. Лишь благодаря особенностям крыла машина не завалилась набок. Сгорел бы Извольский вместе с экипажем.
На этот раз происшествие получило внушительный резонанс.
Тримана сменил Юзефович, вызвавший на голову Витюльки гнев Старика. К счастью, Главный ограничился звонком на базу, а у телефона оказался Гай-Самари. В самых деликатных выражениях начальник летной службы изобразил трудные условия посадки, адскую грозу, сильный боковой ветер, чудовищный ливень и прочая, и прочая, хотя ничего из перечисленного на аэродроме посадки не наблюдалось. Взяв грех на душу, Гай закончил беседу со Стариком примирительной фразой, сводящей на нет остроту события:
