Читаем без скачивания Политология революции - Борис Кагарлицкий

«Вопрос не только в том, – писал мексиканский политолог Лопес Кастельянос, – чтобы решить, какова должна быть стратегия, что предполагает внесение изменений в программы и разработку новых принципов парламентской работы и мобилизационной тактики, а в том, как вернуть доверие масс партиям, убедить широкие слои, обеспокоенные снижением уровня благосостояния (что вполне понятно), в том, что активное участие в политической жизни является: действительным механизмом социальных преобразований».[247]

Реальная практика левых партий в парламентской системе к концу XX века в большинстве случаев явно противоречила этой цели. Испанский публицист Энрике дель Ольмо говорит про появление «аполитичной, ручной, деидеологизированной левой», которая в принципе «не способна к действию».[248]

Это применимо не только к социал-демократии, но-и к значительной части радикальной левой, в том числе и внепарламентской, даже «революционной». Именно к ней относится ироническое замечание испанского писателя Хосе Хименеса Лосано о том, что, очевидно, существует два сорта «красных» – «прежние, у которых были идеалы, но которым нечего было есть», и другие, «которых звали «красными» по какой-нибудь другой причине, но которые не могли быть таковыми».[249], Принадлежность к сильной левой партии открывает определенные перспективы личного успеха, даже если эта партия находится в оппозиции. Левые организации становятся механизмом, обеспечивающим вертикальную мобильность для образованных и активных выходцев из социальных низов и части «среднего класса». Ясно, что попытки некоторых левых течений требовать от своих сторонников аскетичного служения идее не шли на пользу движению. Однако в период кризиса политического движения деятельность оппозиции, лишенной моральных стимулов, рискует выродиться в еще одну, более изощренную, разновидность конформизма.

Разлагающее влияние парламентских или академических институтов на оказавшихся в их стенах радикалов было описано еще в XIX веке. И все же в прежние времена левым удавалось выработать мощное противоядие. Этим противоядием была связь парламентариев и интеллектуалов с массовым движением и глубокая идеологизация рабочих партий. Каковы бы ни были издержки жесткой идеологий традиционного социализма, в ней были заложены определенные моральные нормы и требования, нарушить которые было просто невозможно, не порвав, связи со своей организацией. А это автоматически означало и потерю высокого-положения в парламентской системе.

Идеология выступала одновременно критерием, ограничителей и моральным стимулом для «практического политика». Это было нечто, объединяющее парламентария с массами, а главное, система принципов равно понятная и «низам» и «верхам» движения. Иными словами, «низы» могли судить о действиях «верхов» по тому, насколько эти действия соответствовали общепринятым в партии идеям.

Деидеологизация рабочего движения сопровождалась закономерной эрозией нравственных требований по отношению к лидерам и интеллектуалам. Перенос центра тяжести с рабочих ? организаций на «средний класс» сопровождался постепенным исчезновением традиционной системы норм и ценностей. Не» удивительно, что левое движение созрело для нового морализма так же, как к началу XVI века христианская церковь созрела для Реформации, Возвращение к исходным принципам является революционным лозунгом.

Презрение интеллектуальных левых кругов к рабочим сравнимо лишь с презрением рабочих к этим кругам. И как бы ни был многочислен новый «средний класс» в западных странах, он оказался бессилен выработать собственную мораль. Отказ от исключительной ориентации на промышленного рабочего, естественный в условиях, когда мир труда претерпевает глубокие изменения, не привел к появлению новой, более широкой идеологии. Вместо того чтобы попытаться объединить вокруг себя разные группы эксплуатируемых, левые стали выразителями наивного себялюбия «широкого» «среднего класса». Единственное «объединение», которое может быть достигнуто на этой основе, – между интеллектуалами и чиновниками.

Подводя итоги многолетнему правлению социалистов в Испании, Хайме Пастор отметил, что партийная элита использовала свое пребывание у власти для того, чтобы добиться максимальной автономии «по отношению к своей собственной социальной базе». Но и потеря власти вовсе не означала морального очищения. Напротив, складывается «биполярное отношение», в котором «социал-либеральная левая», интересующаяся только министерскими постами, противостоит догматикам, думающим только о великом прошлом.[250] Эти слова относятся не только к Испании. То же самое можно сказать про противостояние Тони Блэра и сторонников лейбористских традиций в Англии, про бесконечную дискуссию между националистами из Коммунистической партии РФ и сталинистами из Российской коммунистической рабочей партии. Повторение старых лозунгов, ставших очевидно бессодержательными, не позволяет выйти из , порочного круга уступок и поражений. Догматическая левая, не имея возможности выработать собственную альтернативу, все равно каждый раз обречена в решающий момент поддерживать «реалистов» в борьбе за власть, ибо сама никаких шансов не имеет. Тем самым социалистические «старообрядцы» фактически становятся соучастниками «новых реалистов», постоянно демонстрируя бессилие революционной мысли и политической практики. Действия сменяются декларациями, идеи – символами, программы – перечислением принципов. Позиция простого отрицания в моральном плане так же сомнительна, как и позиция примирения с действительностью: результат в обоих случаях один – все остается по-старому.

Центральный вопрос всякой реформы состоит в том, за чей счет она проводится. В зависимости от ответа на него можно ответить и на другой вопрос – в чьих интересах. Разумеется, все реформы официально проводятся в интересах «народа». Но методы проведения реформ не только сами по себе заслуживают рассмотрения, но и выявляют их подлинные, а не декларативные цели. Курс, проводимый в большинстве стран Европы поочередно левыми и правыми в 1990-е годы, свидетельствует не только о наличии консенсуса, но и о Том, что этот Консенсус обеспечен за счет исторического разрыва левых партий с собственной социальной базой.

Речь идет не о временном отступлении левых, а об историческом переломе, сопоставимом с тем, что произошел в начале Первой Мировой войны, когда единое рабочее движение раздробилось на два потока. Проблема не в том, что левые в 1989—1991 гг. потерпели серьезное поражение, а в том, каковы его последствия. Поражения – неизбежная часть политика. не всякую борьбу можно выиграть, далеко не всем можно рисковать. Однако в любой дискуссии необходима ясность. Сознанием левых, начиная с середины 1980-х, владеет постоянный страх перед поражением. Нередко он является бессознательным, но от этого дело становится только хуже. Пессимизм стал естественным продолжением триумфалистских иллюзий прежних десятилетий. Обсуждение альтернатив оказывается блокировано.

Кризис 1990-х годов мог показаться предвестником окончательного ухода с политической сцены левых сил в том смысле, какой вкладывался в это слово на протяжении XX века. Но массовое недовольство последствиями неолиберализма, проявляющееся в самых разных странах, опровергло как оптимистические обещания буржуазных идеологов, так и пессимистические прогнозы разочаровавшихся в марксизме левых. Новые массовые антикорпоративные и антикапиталистические движения стали долгосрочным фактом политической жизни. Они оказываются источником обновления для традиционной левой, но и сами нуждаются в политическом оформлении, в том, чтобы осмыслить собственный опыт и сформулировать на этой основе эффективную стратегию борьбы.

Спустя полтора десятилетия после того, как Фукуяма провозгласил конец истории, а левые интеллектуалы начали массово складывать оружие, стало ясно, что борьба разворачивается с новой силой, сопротивление становится беспрецедентно массовым.

Глава VI. «Третья левая»

Ситуация напоминала старый еврейский анекдот: когда Рабиновичу предлагают купить шкаф, он недоумевает: зачем. Но когда ему сообщают, что в шкаф он сможет повесить свою одежду, он удивляется еще больше: «А что, сам я, на минуточку, буду ходить голый?»

К началу 1990-х годов было ясно, что теоретический багаж левого движения, накопленный в течение XX века, явно устарел. С другой стороны, бодрые призывы «новых реалистов» выбросить весь этот багаж за борт, звучали все менее убедительно. Потребность в новых идеях ощущалась повсеместно, но в качестве новых идей каждый раз предлагался все тот же набор привычных лозунгов и формулировок, в конечном счете сводившихся к призыву обойтись без каких-либо идей вообще.