Небо было безоблачно, но совершенно серо от пыли, заполнившей воздух, и поднявшееся солнце еле было видно на горизонте в виде красного круга без лучей. Но так как ветер дул сзади, он не задерживал нашего движения, даже подгонял животных, и к девяти часам утра мы закончили переход и остановились в небольшом оазисе среди голых холмов. Быстро развьючили верблюдов и уложили их среди зарослей чия спиной к ветру, лошадей оставили под сёдлами, а сами, укрывшись шубами, приютились между тюками, из которых устроили стенку, защищавшую от ветра. Разбить палатку и развести огонь не было возможности, и мы проспали часа два или три, пока буря перед полуднем не затихла. Тогда животные были отпущены на пастбище, палатка разбита и на огне варился сразу и чай и обед.
Под вечер, захватив ружьё, я пошёл побродить по холмам вокруг оазиса в надежде подстрелить зайца или кеклика. Вскоре склоны холмов обратили на себя моё внимание. На них темнели такие же большие ниши, которые я впервые увидел у реки Аргалты в Джаире во время поездки за зарытым золотом, но потом наблюдал не раз на гранитных холмах. Одна ниша уже лишилась своего свода и представляла как бы глубокое кресло с высокой спинкой и боковыми ручками, словно нарочно приготовленное для отдыха путника. Я уселся в него и в своём жёлтом монгольском халате, очевидно, сделался незаметным, так как, немного погодя, по ложбине между холмами ко мне спокойно подошли три антилопы, направлявшиеся на вечерний водопой к источнику. Когда я пошевелился, вскидывая ружьё к плечу, они остановились на мгновенье шагах в двадцати от меня, подняли головы и растопырили уши. Я, конечно, воспользовался этим и выстрелил; первая антилопа упала, убитая наповал, остальные, конечно, скрылись большими скачками через холмы.
Если бы я не уселся в нишу, а продолжал идти по ложбине, антилопы заметили бы меня издали и не дали бы подойти. Довольный удачной охотой, я потащил добычу к палатке. Лобсын, рассмотрев антилопу, воскликнул: — Это не дзерен, это хара-сульта!
— А какая между ними разница? — спросил я.
— Смотри, у этой кончики рогов только немного загнуты внутрь, а у дзерена — загнуты больше. Хвостик у дзерена жёлтый, как всё тело, а у этой — чёрненький. Поэтому её и зовут — чернохвостая.
— А мясо у них одинаковое, надеюсь?
— Одинаковое, но хара-сульту монголы почему-то больше уважают, может быть, потому, что она попадается реже.
Антилопу пришлось освежевать и положить на вьюк. Рога я взял себе, а шкуру спрятал Лобсын, со словами:
— Вот тебе будет коврик к кровати, когда мы выделаем его дома.
Из-за этой задержки мы выступили в путь немного позже, когда солнце уже село.
Этот переход был, впрочем, небольшой, и после ночного отдыха без развьючки мы уже на рассвете пришли к месту следующей стоянки, где обед и ужин у нас были замечательные — суп с диким луком, жареная печёнка, шашлыки.
На последнем ночлеге перед поворотом дороги на юг к озёрам в низовьях Эдзин-Гола нас чуть не посетили нежданные гости.
Мы только что прибыли на место, развьючили верблюдов, расседлали лошадей, но ещё не отпустили их на пастбище. Палатку не ставили, а развели огонёк, чтобы скорее сварить чай и согреться после ночного холода. Солнце ещё не взошло, чуть рассветало. Мы сидели у огонька, верблюды лежали, лошади стояли среди высокого чия, так что издали мы совсем не были видны. Вдруг оба мальчика и Лобсын подняли головы и прислушались.
— Сюда скачут кони с восхода, — сказал Лобсын. — Не дикие ли?
Теперь и я расслышал топот многих копыт по щебню пустыни, схватил ружьё, проверил, заряжены ли оба ствола пулями и притаился за ближайшим снопом чия. По пустыне рысью бежало штук тридцать животных, но как раз на фоне ярко освещённого восходящим солнцем горизонта, так что видны были только тёмные силуэты. Они были ещё шагах в трёхстах от меня.
— Ну, это куланы! — воскликнул подошедший Лобсын.
— Почему ты знаешь?
— Дикие лошади такими табунами не бегают. Жеребец ведёт за собой штук 5–7 кобыл, редко 10. А куланы ходят табунами в 20–30 голов и больше.
Но куланы, очевидно, уже почуяли запах дыма от нашего костра, перешли на шаг и, наконец, остановились шагах в шестидесяти от нас, подняли головы и уши. Вожак храпел, бил копытом, очевидно сердился, что нельзя подойти к водопою, вблизи которого мы расположились. Теперь можно было различить, что уши у них длиннее, чем у лошадей, а хвосты, которыми они размахивали, очень жидкие. Хотя расстояние было велико для моего ружья, я всё-таки выстрелил. Весь табун шарахнулся и круто повернул вправо, на север, где поднимались высокие холмы. На месте, где он стоял, кружился только столб пыли.
— Не подойдут ли они позже ещё раз? Им ведь хочется пить, — спросил Очир.
— Навряд ли! Если бы Фома не стрелял, — они бы, может быть, пришли, а теперь напуганы и попытаются прийти разве ночью.
Остаться на ночь мы не могли. Нам предстоял большой безводный переход на юг от холмов, где мы стояли, к нижнему течению Эдзин-Гола.
Ещё днём с вершины высокого холма возле стоянки мы с Лобсыном осмотрели характер местности, по которой предстояло идти ночью. Холмы оканчивались недалеко на юг и дальше тянулся огромный бэль — чёрная пустыня, понижавшаяся мало-помалу и изборождённая жёлтыми лентами сухих русел. Вдали бэль упирался в гряду мелких холмов, за которыми едва можно было различить в двух местах серебристую поверхность озёр — справа Гашиун-Нура, слева Сого-Нура, в которые впадали рукава реки Эдзин-Гол. У озёр ночевать нельзя было: вода в них горько-солёная и подойти к воде нельзя — берега окаймлены широкой полосой вязкого ила, как сообщили нам монголы Чёрного ламы. Мы должны были пройти между озёрами к тому рукаву реки, который впадал в Сого-Нур, и только там могли найти воду, корм и топливо. Выступив после заката, мы должны были идти по бэлю, около полуночи добраться до холмиков, сделать там привал часа на два и затем на рассвете пройти между озёрами и после восхода солнца добраться до реки.
Так мы и сделали; в сумерки вышли из холмов нашей стоянки, отшагали вёрст 25 по чёрной бэли, медленно спускаясь по ней, остановились среди холмиков, где весной, по расспросам, могли бы найти воду маленького источника, летом пересыхавшего, и кое-какой корм, потом продолжали спускаться в обширную впадину обоих озёр, на рассвете были в промежутке между ними и часов в девять утра остановились на берегу небольшого потока грязно-желтой воды, окаймлённого кустами тамариска и зарослями тростника. Топлива в виде засохших кустов тамариска на песчаных буграх в стороне от русла было довольно; тростник, ещё зелёный, давал достаточно корма, но вода, хотя и пресная, была так переполнена жёлтым илом, что нам пришлось устроить фильтр из чистого платка, чтобы получить только сносную по чистоте воду для чая и супа.
