постель, готова увидеть своих друзей и семью. Все-таки я покидала одно из наиболее мирных и живописных мест из всех, что я знала, и отказывалась от определенной близости к Саро, которая могла быть только среди этих людей, только в присутствии его матери, в ее доме, за ее столом. Эта неописуемая близость была переполнена чувством утраты, но также была и успокаивающей. Часть меня не хотела следующего дня, часть меня хотела остаться здесь навсегда. Это была некая дуальность, понять смысл которой не представлялось возможным. Я постоянно вспоминала слова о Сицилии и Лос-Анджелесе, написанные Винсентом Скьявелли: «Это странная головоломка. Когда я на Сицилии, я хочу вернуться в Лос-Анджелес. Когда я в Лос-Анджелесе, я тоскую по Сицилии».
Вопрос о том, вернемся ли мы к Нонне следующим летом, оставался невысказанным – по большей части из-за того, что у меня еще не было определенного ответа на него. Следующее лето казалось таким далеким. Предстояло оценить финансовые возможности, провести рефинансирование ипотеки, ходить на прослушивания и окончательно подвести итоги – смогу ли я еще раз встретиться лицом к лицу с сезоном, заполненным таким количеством горько-сладких для меня и Зоэлы воспоминаний. Кто знает, где я окажусь через год? Должно быть, Нонна тоже задавалась вопросом, вернемся ли мы еще, после того как прах Саро похоронен. Разумеется, это была наша маленькая семейная традиция, но она лучше других знала, как вдовство способно изменить рассуждения человека и его планы на жизнь. Также она знала, мне кажется, что хотя между нами была крепкая нить, которая связывала нас, мы не были в полной мере близки. И решение о том, захочу ли я сюда вернуться, будет всецело зависеть от меня.
У нас с Нонной не было общего языка, на котором мы могли бы поделиться всем этим друг с другом. Поэтому мы просто не разговаривали о таких вещах. Вместо этого у нас было наше время, проведенное вместе, особенно на ее кухне, в том месте, где оживал весь дом три раза в день.
Она встала со своего стула и подтянула нейлоновые чулки, собравшиеся на ее коленях. Затем выключила огонь и накрыла кастрюлю тушеных томатов несоответствующей крышкой. Помидоры были собраны ранее в тот же день кем-то из соседей. К обеду они уже доспели сами по себе, их кожица начала лопаться, и они стали превращаться в насыщенный сок и свежую мякоть, которые должны были стать частью сегодняшнего ужина.
– Требуется время, чтобы все правильно соединилось, – сказала она, адресуя это томатному соусу. Я начала ценить тот факт, что в ее мире ничто не подгонялось спешкой – любовь, горе, радость, даже кастрюля на плите.
Зоэла играла наверху с Розой Марией, или «Розалией», как любила называть себя девочка. Она была внучкой Джиакомы, которая жила в конце Виа Грамши. На год старше Зоэлы, Розалия была легкой на подъем и приветливой. Девочки познакомились, когда Зоэле было то ли четыре, то ли пять лет, и с тех пор каждое лето они играли вместе. Она была в восторге от девочки, до такой степени непохожей на нее саму, – американка, темнокожая, говорит на двух языках и с мамой, готовой всегда открыть свою сумочку и щедро тратить евро на мороженое в баре на площади. Они были не разлей вода. Они ждали друг друга под дверями домов их бабушек. Зоэла рассказала Розалии, в домах каких женщин, живущих на Виа Грамши, можно получить конфеты. Их дружба была такой же прочной, как и раствор между каменными блоками фасада церкви.
Наверху они строили башни из покрывал, исполняли разные роли, играя большими кусками пазлов с животными и одноногой Барби. Они общались между собой, словно близнецы, на языке, который знали лишь они, – частично итальянском, частично сицилийском и частично английском. Они нашли способ устранить эту языковую пропасть. Когда я пришла их проведать, Зоэла сказала мне, чтобы я ушла. Ей нравилось превращать второй этаж дома Нонны в свои игровые владения каждый день, когда солнце начинало садиться, а город оживал после сиесты. А когда Нонна уходила помолиться, Зоэла повадилась спускаться вниз с Розалией, чтобы стащить итальянскую версию пирожных «Твинки», которые Нонна держала в буфете.
Два дня спустя я встретила фермера, идя через весь город на почту, чтобы отправить открытку. Он выгружал миндаль перед своим домом, вытаскивая его из своего грузовика и складывая в кучу на узком тротуаре с такой скоростью, что мне пришлось посмотреть на него дважды. Он был возраста Нонны. Лицо одновременно и древнее, и моложавое; сеточки морщин разбегались от его ярких голубых глаз, которые с легкостью могли принадлежать звезде кинофильмов, родись он в другом месте. Я не могла поверить тому, с какой ловкостью он поднимал свой урожай, учитывая, что его ноги были искривлены артритом.
– Signora, prendane un sacchetto. – Миссис, возьмите мешочек, – он жестом подозвал меня к себе. – Portine alla Croce. – Отнесите его Крос. – Затем он велел мне сказать ей, что это от ее кузена. И прежде чем я успела ответить, он исчез в своем доме и вернулся с полным мешком, чтобы я забрала его домой.
До этой прогулки мне в руки никогда не попадал мягкий зеленый миндаль, нежный и мясистый, со сладким послевкусием. Он рос на деревьях повсюду вокруг города. Летом он свисал с веток, зеленеющий, с мягкой скорлупкой. Миндаль был съедобным подарком для тех, кто собирался заняться работами по il raccolto – уборке урожая. Сицилийцы обычно употребляют его в качестве перекуса как самостоятельное блюдо или едят после ужина вместе с фруктами. Но он давал мне большой мешок уже высушенного миндаля, потому что, как он объяснил, ему нужно было освободить место для зеленого, который он принесет домой в течение следующих нескольких дней.
Я взяла мешок и поблагодарила его.
Было крайне необдуманным шагом нести три килограмма миндаля через весь город. На полпути вверх по последнему подъему перед домом Нонны моя спина начала мне отказывать. Когда я раздвинула занавески, чтобы войти в ее дом, она недоверчиво затрясла головой, наблюдая за тем, как мешок упал на кухонный стол с глухим стуком.
– Che cos’e? – Это что? – она уже открывала мешок, чтобы проинспектировать.
– Sono mandorle. – Миндаль. – Я понимала, что только что добавила ей работы по хозяйству в это определенно скучное утро.
– Dove le hai trovate? Ma sei pazza? – Где ты его нашла? Ты что, сумасшедшая? – Ее тон опровергал тот факт, что на самом деле ей нравилось, когда люди дарили мне подарки, чтобы я отнесла
