как следует с ним говорить. Это как в музыке: если кто-то фальшивит, слышишь, но если сам не учился, правильно не сыграешь!
— Если все так, то в жилах Ири течет… нечто небывалое, — негромко проговорил Ирранкэ. — Я даже предположить подобного не мог.
— И чем это ей грозит? — резко спросила я.
— Прежде ничем не грозило… — Он отвернулся. — Фея о ней и знать не знала, только о тебе… когда я проболтался. Но и то — лишь как о хранительнице ключа. А вот королевскую кровь они уничтожают на корню, если прослышат о ней. Нет, если бы она случайно узнала о вас вне нашей связи и полагала, что где-то живет себе женщина с дочерью, не представляя даже, кто там затесался среди ее далеких предков, то, возможно, махнула бы рукой. Но…
— Если она прознает, кто мы, то не оставит в покое, так? — помолчав, произнесла я. — Если она уничтожила целый замок, не найдя добычи, то что ей две какие-то человеческие букашки? Рано или поздно она до нас доберется, а ведь мы не сможем всю жизнь не подходить к воде! Ладно еще зимой, но летом… Там ручей, тут колодец, да хоть в канаву наступишь… и все, она возьмет след. Верно я поняла?
Ирранкэ кивнул.
— Значит, выход только один, — сказала я. Внутри было очень холодно, и я невольно положила руку на теплое плечо Ири. — Убить фею раньше, чем она нас. Наплевать мне на ключ, на судьбу мира, но если в опасности жизнь моей дочери, я этой колдовской твари горло перегрызу, даже если после этого сама сдохну!
Он обернулся и посмотрел мне в глаза.
— Так волчицы дерутся за волчат, — сказал он.
— А мама такая и есть, — непосредственно вставила Ири и пояснила, видя мое недоумение: — Ты же сказала тогда, в лесу, помнишь? Что убьешь за меня, потому что так поступают волчицы. То-то вы с ней так хорошо договорились, прямо как родные!
— Ну уж всяко не стану сидеть сложа руки, — мрачно ответила я. — Ирэ? Что дальше-то делать будем?
— Надо дать лошадям роздых, — сказал он после паузы. — Я думал поехать к своим, но теперь это уже не имеет смысла. Зима на переломе, и если на тех конях еще можно было домчаться туда и обратно… Теперь не успеем.
— А зачем нам туда?
— За помощью. Я знаю, как убивать фей, только из легенд, но… — он покачал головой, — это легенды и есть. У меня нет ни небесного железа, ни негасимого огня, а простым кинжалом ее не взять. Но, может, наши кудесники придумали бы что-нибудь…
— Сами придумаем, — непосредственно заявила Ири и слезла с кровати, отчаянно зевая. — Я спать пойду, ладно?
Я кивнула, а когда она прикрыла за собой дверь, а Ирранкэ потушил свечу, сказала едва слышно:
— Я знаю, о чем ты думаешь.
— И о чем же?
— Как бы разорваться надвое. Потому что одно дело, если с тобой пойду я, я взрослая уже и сама за себя отвечаю, но тащить с собой Ири… Можно было бы оставить ее на чьем-то попечении, но на чьем? Я никого не знаю, кому могла бы довериться.
— Именно так, — ответил он после долгой паузы. — У тебя ведь мать жива, но после того, что случилось, в те края возвращаться опасно. Здесь разве что оставить, заплатив за присмотр?
— Ты с ума сошел?! — вскинулась я. — Ты видел, кто тут зимует? Да сколько ни заплати, стоит уйти — ее сразу… И тебя не побоятся, пусть ты и алий: ты же уехал, а потом и они исчезнут, ищи-свищи! Нет, думать даже не смей, я ее не оставлю на добрых людей, знаю я, какие они добрые…
— Прости, я… — Ирранкэ помолчал. — Я все время забываю о том, что люди другие. И о том, что девочка ее возраста у вас, считай, уже вполне взрослая, тоже забываю. Она же совсем ребенок!
— Это для тебя. Тебе самому сколько лет?
Он сказал, и я умолкла. Никак не выходило осознать, что алий с таким молодым лицом, пускай и совершенно седой, ровесник моего прадеда!
— Я же говорил об этом, — шепнул он мне на ухо. — По нашим меркам я еще юнец. А Ири — едва из колыбели, да и ты тоже. И еще… мы живем долго, но детей у нас рождается мало, иначе мы бы заполонили все кругом. И каждый ребенок — невероятная ценность, не важно, свой или чужой, просто…
Ирранкэ замолчал, а потом сказал вдруг тихо и отчетливо:
— Ири не просто дороже ключа. Она бесценна.
— И ее жизнь не выменяешь на эту проклятую побрякушку, — добавила я. — Даже если фея согласится, что ей мешает взять и обмануть? Или, как ты говорил, выморозить весь мир, и тогда… какая разница? Все умрем…
— Я предложил бы оставить ее у деда или любой моей сестры, но туда нам не успеть, говорю же.
— А я и не согласилась бы, — ответила я. — Я не знаю твоей родни, они не знают Ири, и лучше уж пусть она будет при мне, чем у чужих… алиев.
Я всхлипнула и вжалась лицом в его плечо, стараясь не разрыдаться. Только бы не разбудить Ири!
— Виноват я, — негромко сказал он, гладя меня по голове, по плечам, по спине. — Я не удержался той ночью. Я разозлил фею. Значит, я и держу за все ответ.
— А что проку? — перебила я, переведя дыхание. — Что ты можешь сделать?
Воцарилось молчание.
— Ты права. Ничего, — негромко ответил Ирранкэ. — Даже хуже. Я мог умереть, я был к этому готов… Но я же чуть не убил вас обеих!
— Мы пока живы и умирать не намерены, — сказала я сквозь зубы. — Хватит. Мы так неделю будем гадать, что было бы, если… Ты думал, что не вернешься. Ты не знал и не мог знать о дочери! И о том, какой она крови… Значит, и фея не имеет об этом представления, а это уже какое-никакое преимущество, разве нет?
Он кивнул.
— Ты делал, что должен был сделать, и у тебя почти получилось, верно? А я думала, что тебя нет, ты же сказал о предчувствии. А и вернулся бы, Ири все равно только моя дочь! Ты ее увидел только что, не ты ее растил и воспитывал… Значит, решать мне.
— О чем ты?
— Раз выбора нет, мы обе пойдем с тобой, — ответила я, сжав ключ в руке. — Я не хочу жить взаперти, не хочу страшиться подойти к колодцу или напиться из родника, не хочу днем
