Илья рукой разведчика в плечо толкнул.
– Марат, не спи. Выйдем к своим, хоть трое суток дрыхни. А сейчас соберись, Коковчино рядом.
Даже в небольшой деревне были старосты, в сёлах обязательно несколько полицейских, в большом селе – целая полицейская комендатура и взвод полицейских.
За пеленой дождя деревня появилась неожиданно. В свете фар слева от дороги покосившийся забор, за ним тёмная изба. Невелика деревня, а в ней ни одного огонька и не слышно ни одного звука, как мёртвая.
Собак немцы ещё в сорок первом году постреляли, живность – сожрали. Кое-кто из крестьян успел корову в лес увести, подкармливал её, доил. А как снег выпал, полицаи по следам скотину нашли, хозяев пороли прилюдно.
Проскочили деревню за минуту, дальше прямая дорога на Яново, двенадцать километров, судя по карте. Грунтовая дорога раскисла, но грузовик идёт уверенно. Слева и справа лес. Сейчас бы ещё не попасть под нападение партизан. Сочтут, что одиночный грузовик – лёгкая добыча, и превратят в решето из автоматов трофейных. Полчаса, и в Яново въехали. За ним поворот налево, к Алексиничам, а прямо к Богушевску, до него пятнадцать километров. Илья на спидометр поглядывал, на пройденный километраж. Скоро городу быть. Поезд справа показался внезапно. Мелькнул и погас луч прожектора, загромыхали вагоны. Железная дорога и автомобильная на подходе к городу шли параллельно. Илья нажал тормоз, остановился. Через километр – два город, им туда нельзя соваться. На въезде в любой город у немцев заставы. Надо бросать грузовик, причём не на дороге, отогнать с неё в лес, иначе грузовик укажет путь разведгруппы. Где-то справа должно быть озеро, но времени искать его не было. Илья вышел из кабины, обошёл кузов, заглянул через задний борт. Шкода пытался бороться со сном, поднимал голову, веки смыкались, снова ронял голову и вскидывал. Остальные, включая пленных, спали.
– Подъём! Красивая жизнь кончилась. Всем из машины!
Коротким сон был, часа полтора, но разведчиков освежил. Выбрались из кузова, тент хорошо укрывал от мороси. Сейчас под мелким холодным дождём куда сонливость девалась. Илья вывернул руль, съехал с дороги в лес. Между крупными деревьями лавировал, мелкие ломал… и вдруг удар, мотор заглох, передок машины вниз ушёл. Илья выбрался из кабины. Левое переднее колесо в глубокую яму угодило, грузовик на раму лёг. Теперь, чтобы его вытащить, тягач нужен. Жалко технику, её бы в народное хозяйство. В нашем тылу бабы в селе на коровах пашут, на лошадях грузы возят. А тут такая техника без пользы ржаветь будет! Ничего, одолеем Германию, поднимем свои заводы и колхозы, лишь бы людей сохранить. Потери Союз понёс в войне огромные, даже разгромленная в 1945 году Германия намного меньше. Народ СССР расплачивался своими жизнями за ошибки руководства. Героизм всегда бывает там, где раздолбайство других, их бесталанность, лень и тупость.
Соединившись с группой, повёл её на восток, буквально через километр вышли к железной дороге, залегли на опушке. Впереди, до рельсов, сто метров зачищенного пространства. Жители окрестных деревень, согнанные полицаями и охранными батальонами, лес вокруг насыпи вырубили, торчали одни пеньки. Потом немцы густо установили на зачищенной земле противопехотные мины. А поскольку партизаны белорусские продолжали «рельсовую войну», пустили в промежутках между поездами дрезины с пулемётчиками, на ответственных участках поставили караульных через каждые сто метров. На Украине такого массового партизанского движения не было. С одной стороны местность не располагала. Таких лесных массивов, как в Белоруссии, где можно дивизии укрыть, в Украине не было. С другой – жители западных областей советскую власть не любили, служили немцам. В Украине действовало городское подполье в промышленных районах – Харьков, Одесса, Донбасс.
Осмотрелись, вперёд Иванюта пополз, он до разведки сапёром служил. Мины были, поставлены на неизвлекаемость. Иванюта веточки втыкал в те места, где мины обнаруживал. По его следу поползли остальные. Пленным немцам повторять не пришлось. Мины не разбираются, кто свой, кто чужой. И понимали, что, если будут ранены, русские в госпиталь их не поволокут, добьют ножами. Жестоко, но таковы неписаные правила войны. Для разведчиков сорвать задание, значит, снова идти в чужой тыл. Впереди Иванюта ползёт, за ним Шкода, следом оба немца, для этого пришлось им руки развязать. Замыкают группу Сейфулин и Илья.
Иванюта уже до насыпи добрался.
– Вперёд! – скомандовал Илья.
За пеленой моросящего дождя караульных не видно. Только последний разведчик рельсы преодолел, послышался звук мотора. К месту перехода шла дрезина. Все замерли. Заметят с дрезины? Ни быстро ползти, ни бежать по минному полю нельзя, взорвёшься сам и группу погубишь. На дрезине вспыхнула фара, повернулась вправо, туда, где они были пять-десять минут назад. Если бы немец повернул фару влево, осветил группу. А поскольку дрезина ехала, уже через пару минут миновала место, где разведчики лежали в напряжении, держа пальцы на спусковых крючках. Если бы фара осветила разведгруппу, немцы огонь открыть не успели бы, разведчики опередили. Но тогда группа будет обнаружена, немцы начнут преследовать, это они умеют. Вцепятся, как репейник в собаку. Теперь пять километров до шоссейной дороги Витебск – Орша. Успеют преодолеть до рассвета – можно идти днём, дальше густые леса до передовой. Не успеют – придётся лежать весь день, ибо по шоссе движение оживлённое. Не успели, фарт кончился. И всего-то сотню метров отделяет их от леса на другой стороне. А преодолеть невозможно, рокада загружена. Только прошла колонна, как с другой стороны, от Орши, одиночный мотоциклист. И так весь день. Илья разведчикам отдых устроил. Отоспались, доели остатки сухого пайка. Выручила найденная у немцев копчёная колбаса, поделили поровну. Немцев тоже кормили, не столько из-за человеколюбия, сколько из прагматизма, немцы должны иметь силы ползти и идти наравне с разведчиками. Пленные офицеры, похоже, уже смирились со своей участью. В плену тоже жить можно, и многие пленные после войны вернулись домой. Правда, последний военнопленный покинул СССР в 1954 году. Мужиков-то после войны поубавилось сильно, немцы работали на стройках, восстанавливали разрушенное. Согласно военной конвенции получали питание по норме, которую не имели советские люди, после войны им было позволено получать письма и посылки от родных.
Всё же кончился день, в сумерках движение стало редким. А потом транспорт вовсе исчез. Немцы опасались партизанских обстрелов и налётов, по ночам старались не передвигаться. Вот теперь разведгруппа перебежала шоссе, укатанную гравийку. А дальше лесом, с редкими привалами. Уже и пушечная стрельба слышна стала, потом пулемётная. Около трёх часов стали видны осветительные ракеты, значит – передовая рядом. Некстати прекратился дождь. При нём пересечь передовую было бы проще. Но выбирать не приходилось. Да ещё Илья опасался, что наши войска начнут артподготовку перед наступлением. Все виды орудий – пушки, гаубицы, реактивные миномёты начнут огонь по разведанным целям. И не приведи Господь, попасть под удар своих же снарядов. Пока можно было – шли, потом поползли, преодолели вторую траншею. Впереди самое опасное – первая линия. В этой линии обороны солдат больше, часовые бдят, ракетчики осветительные ракеты пускают периодически и методично. Также дежурные пулемётчики постреливают. Даже если ничего подозрительного на нейтральной полосе нет, пустят для острастки – мол, не дремлем, службу несём – очередь. Звуки для любого фронтовика привычные и не опасные, если в землянке сидишь или в траншее полного профиля. А когда через вражескую траншею перебраться скрытно надо, там ощущения другие, острые, чувство опасности реальной возрастает.
Мало перемахнуть через траншею, ещё через заграждения пробраться надо, в темноте, не задев пустых банок и бутылок, не наступив на мину. Пульс частит, в висках бьёт, кажется, что твоё дыхание слышно всем, обостряются все чувства – зрение, слух, обоняние. Нервы напряжены. До траншеи метр – все замерли. Не спеша прошёл часовой. Пулемётное гнездо в полусотне метров в виде ДОТа. Периодически оттуда постреливают, а огоньков на стволе не видно, стало быть – ДОТ или ДЗОТ. Первым через траншею Иванюта перебрался, за ним пленные. Илья и Сейфулин им ножи показали и палец ко рту прислонили. Мол – полное молчание или зарежем. Поняли немцы, глаза опустили. Никому умирать не хочется. Старшему из офицеров, майору, от силы лет сорок, гауптману лет на десять меньше, полжизни впереди. На фронте, желая выжить, даже завзятые атеисты, коммунисты начинали верить в Бога, в приметы, да хоть в чёрта. Кто выжил в мясорубке, считал – за счёт молитвы и истовее верить начинали, но в том никому не сознавались. Илья до поры до времени политрукам-замполитам верил, что атеисты. А потом у убитого полит-рука в кармане маленький складень нашёл, иконы складные. А у раненого тяжело замполита уже в сорок третьем крестик и молитву, завёрнутые в чистый носовой платок. Только Молох войны не разбирает – русский ты или немец, верующий или нет, продал душу дьяволу, как эсэсманы, или сохранил. Молох исправно, ежесуточно собирал свою жатву.
