Домик, к которому приводит оперативную группу Ясенев, окружен невысокой оградой из штакетника и густыми кустами сирени. Черкесов с Глебовым подходят к калитке ограды.
Михаил не испытывает пока никакого страха. Боится лишь одного — что не туда привел. Пытается даже проскочить в калитку первым, но Черкесов осторожно отстраняет его.
— Вы не ходите пока, — шепчет он. — Мы позовем вас, когда будет нужно.
У Михаила начинает гулко стучать сердце…
«Что же это? Неужели не доверяет?.. Или боится за мою драгоценную жизнь?..»
Калитка оказывается незапертой. Открывается она без скрипа. Миновав кусты сирени, офицеры милиции всматриваются в темные окна домика.
Потом Черкесов негромко стучит в дверь. Некоторое время никто не отзывается, а когда капитан уже собирается постучать вторично, в одном из окон вспыхивает свет.
— Кого это там господь принес? — слышится из-за дверей заспанный женский голос.
— Откройте, пожалуйста, не бойтесь.
— А чего мне бояться-то! — хрипловато смеется женщина. — Я, милые вы мои, никого не боюсь.
Дверь широко распахивается, и офицеры милиции видят высокую плечистую женщину в просторном халате.
— Прошу вас, гости дорогие, хоть и незваные, — весело говорит она. — За какой надобностью, однако, в столь поздний час?
— Мы из милиции, гражданка Бушуева, — отвечает ей капитан Черкесов. — И хотели бы…
— Ага, я так и догадалась! — бесцеремонно перебивает его Бушуева. — Это, наверно, по поводу проживания у меня квартиранта без прописки? Ну так он съехал уже. Распрощалась я с ним вчера — уж больно он шумный был.
— Ну а по какой же причине вы его не прописывали?
— А чего ж его было прописывать? — удивляется Бушуева. — Он и не жил тут почти. Приезжал раз-другой в неделю (с компанией, правда), ночевал и укатывал в город.
— И вам не казалось это странным?
— А чего ж тут странного-то? Человек он молодой, видать, из хорошей семьи и потому дома повеселиться как следует ему не разрешалось… Ну он и жаловал ко мне с приятелями. Но без девиц. С девицами я бы ему гулять тут не позволила. Это уж поверьте мне на честное слово. Да и веселились они интеллигентно. Без скандалов. Выпивали, правда, и этот, как его!.. Магнитофон гоняли нещадно. А музыка, сами знаете, какая у них теперь. Да еще и не наша, видать, хотя и от нашей тоже хоть уши затыкай. Вот бы куда милиции нужно было вмешаться.
— То есть куда? — не понимает ее Черкесов.
— Как куда? В музыку эту. Чтобы не сочиняли такого безобразия. Она ведь, молодежь-то нынешняя, как понаслушается музыки этой, так сама не своя делается. Так что я прямо-таки рада-радешенька, что беспокойный квартирант мой съехал. Я давно уже собиралась попросить его подыскать себе другое пристанище, а он вдруг сам прикатил вчера под вечер и забрал все свои манатки.
— Покажите нам его комнату, — просит Черкесов. — Мы вообще весь дом ваш должны осмотреть.
— Это уж после того только, как вы документики свои мне предъявите.
— Пожалуйста. А вот разрешение прокурора на обыск. Ну а у квартиранта своего вы, надеюсь, тоже проверили документы?
— А как же? Все проверила. По паспорту он Дмитрий Андреевич Бутлицкий. Одна тысяча девятьсот тридцать восьмого года рождения. Уроженец города Москвы. Холост. У меня память что ваш милицейский протокол. Я и служебное удостоверение его просмотрела. Инженером он работает в телевизионном ателье. Он и мне телевизор починил, так что это, видать, взаправду.
Тем временем Глебов с Платоновым начинают осмотр дома. Им помогает лейтенант Егошин.
— Может быть, Ясенева пригласить? — спрашивает капитана Глебов.
— Нет, не надо. Ему, пожалуй, не следует тут показываться. Что это тот самый дом, и без него ясно.
Обыск длится уже более получаса, но найти чего-нибудь существенного все еще не удается. Майор Платонов обрабатывает магнитной кисточкой поверхности столов, спинки стульев, дверцы шкафов и почти всю посуду. А там, где обнаруживаются следы рук, переносит их на следокопировальную пленку.
— Ну как? — спрашивает его Черкесов, закончив с Глебовым осмотр дома.
— Следов очень мало. Похоже, однако, что все тут тщательно протиралось или даже промывалось совсем недавно.
— Вы что, генеральную уборку вчера производили, мамаша? — спрашивает Бушуеву Глебов.
— Зовут меня, между прочим, Анфисой Тарасовной, — с достоинством замечает Бушуева. — А уборку я действительно производила. Они же тут так насвинячили, что без этого было нельзя. И посуду всю позалапали — выпивали ведь и закусывали. Пришлось перемыть: моя посуда-то. Журнальчики и книги, которые вы просматривали, — это тоже все мои. Ихнего вообще ничего больше нет. А бумаги, что от них остались, они сами во дворе сожгли.
— Ну а мусор, окурки — это ведь вы, наверно, вымели?
— Мусор они тоже сами сжигали.
— А раньше? В другие дни убирали же вы за ними?
— Убирала иногда. Ну так это все в помойке. Она у меня в огороде.
Глебов делает знак лейтенанту Егошину, и он выходит во двор.
«Действительно она чистоплотная такая или по их заданию навела тут такой порядок?», — досадливо морщится майор Платонов.
— А вы чего тут так все исследуете? — спрашивает Бушуева. В голосе ее никакой тревоги, одно любопытство.
— Ну я пойду к Егошину, Олег Владимирович, — говорит Платонов, закрывая свой чемоданчик. — Может быть, там что-нибудь поинтереснее обнаружится.
12. Впереди немало трудностей
Спустя полчаса они возвращаются в райотдел. Михаил едет теперь в другой машине. Чтобы это не вызывало у него каких-либо тревожных мыслей, капитан крепко жмет ему руку и говорит:
— Ну спасибо вам, Миша! Вы очень нам помогли. Вас отвезут теперь домой, а мне нужно еще в райотделе побывать. Передайте привет сестре. До свидания!
А в машине он произносит с недовольным вздохом:
— Чем-то мы их все-таки насторожили…
— Да, — соглашается с ним майор Платонов, — видно, опытная публика.
— Так-таки ничего интересного и не обнаружилось? — спрашивает его Глебов.
— Кое-что есть, конечно. Несколько отпечатков пальцев, но очень слабых. Эта тетка основательно все протерла, и не только сырой тряпкой. Ну а те следы, которые отчетливы, принадлежат, видимо, самой Бушуевой. Установить это будет нетрудно — я снял их с того стакана, из которого она пила что-то перед самым нашим приходом. Да и во время осмотра ее квартиры к стакану тому прикладывалась. Отпечатки очень четкие, видно, все-таки нервничала мадам Бушуева, вот руки и вспотели.
