Фридрих тщетно отбивался, он хотел бежать или звать к себе на помощь; но Глориана, обвив тело руками, заглушала его голос целым потоком поцелуев и все теснее к себе прижимала. Наконец, выведенная из терпения, она мгновенно сбросила с себя пурпуровое с золотом покрывало и показалась ему во всем блеске и поразительности своей обворожительной наготы.
— Смотри, трусливый ребенок, сказала она, и в то время, как он отвернулся, покрыла его своим, телом, но вдруг отшатнулась и упала, раненая кинжалом в бок; кровь заструилась по нежному телу, между тем, как убийца убежал, испуская жалобные стоны.
Глава пятнадцатая
Выходя из этой адской тьмы, он встретился лицом к лицу с Карлом, умолявшим его поспешить к умирающей эрцгерцогине Лизи; но бледный и обезумевший Фридрих ничего не понимал и оставался глух к мольбам своего слуги. После нанесенного Глориане удара, пораженный ужасом своего поступка, он бессознательно бежал, не оглядываясь, сам не понимая, куда и зачем; смущение его было столь велико, что он не подумал даже послать кого-либо на помощь истекающей кровью и, может быть, умирающей несчастной женщине. В памяти его оставалось лишь внезапное появление Глорианы, во всей соблазнительной и роскошной наготе, он помнил ее страстные объятия и прикосновения ее жгучего тела, от которых вся кровь его горела и опьяняюще действовала на мозг. Больному воображению его все еще представлялась окровавленная, с распущенными волосами, женщина, предлагавшая ему свое роскошное тело. Но с шумом затворенная за ним дверь заставила его опомниться, он огляделся и увидел себя в большой и темной комнате, куда бессознательно был приведен Карлом, и стал припоминать слова своего верного слуги, хотя все еще не понимал, где он находится.
Вскоре ему послышался как бы умирающий и сухой стон, заставивший его содрогнуться и отступить назад. Тогда, пристально вглядываясь в темное пространство, он, заметил между панелями стены блеск двух перекрещенных золотых полос; это было распятие, висевшее в комнате королевы Теклы, служившей ей спальней и, вместе с тем, молельной; но все еще не понимал, с какою целью был туда приведен. Фридрих хотел уже уходить, как в отдаленном конце комнаты блеснул едва заметный бледный свет, с трудом пробивающийся через опущенные тяжелые занавесы.
В ночной темноте свет этот походил на белую звездочку, не решавшуюся выглянуть из-за заслоняющих ее облаков. В то же время, опять послышался стон, но постепенно ослабевающий, подобно угасающей душе. Тогда только вспомнил он, что Карл говорил ему о Лизи, и быстрыми шагами, пошел по направлению к большой светящейся точке; подняв тяжелые занавесы, он увидел Лизи, лежавшую в алькове, где висела маленькая лампадка, но не ту полную, цветущую и веселую Лизи, которую знал прежде: бедная страдалица была неподвижна, и мертвенная бледность покрывала ее лицо, между тем, как королева Текла, в черном одеянии, стоя на коленях у одра умирающей, голосом старой и суровой монахини, читала молитвы. При виде Фридриха, едва заметная улыбка мелькнула по губам Лизи, и по щекам пробежал легкий румянец, а королева Текла неутомимо продолжала молитву.
— Наконец, и ты пришел, мой возлюбленный Фридрих, едва внятно проговорила Лизи, я не надеялась еще раз тебя видеть, и мне было страшно умирать, не взглянув на твои добрые и ясные глаза, в прежнее время с нежною ласкою на меня устремленные. Мне говорили, что ты забыл меня, но это несправедливо, ты добр и пришел, ты не знал, что болезнь моя так опасна, и не полагал, что можно умереть от падения в воду — вот причины твоего долгого отсутствия. Как бы то ни было, смерть моя неизбежна, вода была холодна, я простудилась и умираю от воспаления в груди, к тому же твой бесчеловечный поступок сильно огорчил меня. Я говорю это не с целью тебя огорчить или возбудить угрызение совести, нет, ты пришел, и я все прощаю; ты не можешь оскорбляться моими словами, молодые девушки часто бывают глупы и многого не понимают, у тебя же, вероятно, были основательные причины для такого поступка. Как я переменилась, смотри на меня пристальнее и долго своими ласкающими глазами, возьми обе мои руки, более этого я ничего не прошу.
Слова ее едва были слышны, а голос походил на жалобное щебетанье умирающей в своем гнезде птички. Тогда она протянула к Фридриху дрожащие и исхудалые руки, сухие и тонкие, как неоперившиеся крылышки только что вылупившегося птенца. Но Фридрих, мрачный и обессиленный, оставался неподвижен и молчал, а глаза его, полные ужаса и страха, бессознательно блуждали от умирающей Лизи к усердно молящейся королеве.
Две крупные слезы скатились по бледным щекам умирающей Лизи, безжизненные руки опустились, и в избытке отчаяния она прошептала едва слышным голосом:
— Все кончено, ты меня не любишь, ты жесток, безжалостен и не имеешь сострадания к умирающей. Что стоило тебе протянуть ко мне руки!? О, если бы ты знал, как страшно умирать в молодости, когда в будущем было столько прекрасных надежд на жизнь, рука об руку с тобой! Я смелее пошла бы навстречу смерти, и куда бы ты меня привел, всюду была бы я счастлива, но ты отказываешь мне в этом последнем и предсмертном утешении. С каким наслаждением обвила бы я твою шею, чтоб ближе прижать тебя к сердцу, но силы мне изменили, и я должна отказаться от такого счастья. Какая же причина такой перемены? В Лилиенбурге мы были так счастливы, ты был так добр и счастлив, когда я кормила своих голубей и цыплят, часто надо мною смеялся и уводил меня из птичника, подобно рыцарю, похищающему свою возлюбленную, называя меня, то Орианой, то Клориндой. В то время ты любил меня, не был таким диким и не избегал меня, теперь же исполни мою ничтожную просьбу, если не хочешь взять мои руки, то нагни ко мне свою голову, чтобы в минуту последнего издыхания, отделяющаяся от тела душа моя могла коснуться твоих губ.
Лизи умоляла с такою трогательною нежностью, что, наконец, слезы выступили из глаз Фридриха и мало помалу он приблизился к умирающей, продолжавшей тихим голосом:
— Так, хорошо, благодарна тебе, мой милый Фридрих, нагнись поближе и прислони свою голову к моему исхудалому плечу. Теперь я счастлива, помнишь, в Лилиенбурге, как мы были счастливы, сидя в таком положении на берегу озера, любуясь позолоченной луной, расстилающейся пред нами лужайкой. Как бы ужаленный этим воспоминанием, Фридрих быстро отступил назад, называя Лизи безумною и; требуя ее молчания.
Пораженная столь грубою жестокостью, она почувствовала холодную дрожь, пробежавшую по ее жилам, она приподнялась немного, глаза ее широко открылись, а из груди послышался глухой хрип, и она упала мертвою.
