Читаем без скачивания Банк хранящий смерть - Дэвид Дикинсон

В половине восьмого утра девушка снова стояла на пороге дома Ричарда. Дверь открыла его мать, выглядела она ужасно: лицо постарело от горя и покрылось морщинами, глаза покраснели от слез.

— Входите, пожалуйста, мисс Вильямс. Ричард так и не вернулся.

Миссис Мартин не могла больше сдерживаться и, упав в кресло, разрыдалась.

— Может быть, он ушел, потому что я была с ним слишком строга, — всхлипывала она, с трудом выговаривая слова дрожащим голосом. — Вдруг он погиб, и вот-вот в эту дверь постучит полицейский? Слава Богу, что его отец не дожил до этого дня.

— Не надо отчаиваться, миссис Мартин. — Софи обняла мать Ричарда. — Позвольте, я приготовлю вам чай. Уверена, он обязательно сегодня вернется. Может, им пришлось работать ночью в банке. В некоторых банках такое случается. — Она говорила так, словно была прекрасно осведомлена о положении дел в банках лондонского Сити. — Знаете, — сказала Софи, вернувшись с чашкой чая и тарелкой с печеньем, — после школы я зайду в банк и спрошу там о Ричарде.

— Вы правда это сделаете? Как это любезно с вашей стороны! А потом вы ведь зайдете и расскажете мне, что стряслось? А если я что-то узнаю этим утром, то пошлю записку вам в школу.

Лорду Фрэнсису Пауэрскорту казалось, что он вернулся в прошлое. Он снова был в Кембридже в комнате своего учителя, где столько раз сиживал лет двадцать пять тому назад. За красивым окном купался в солнечных лучах парадный двор. Безупречный газон был разделен на квадраты дорожками, которые вели к другим зданиям колледжа и вниз к реке.

Несмотря на давность лет, привратник у главного входа узнал его.

— Лорд Пауэрскорт, как приятно вас снова видеть, сэр! Добро пожаловать в колледж. Мистер Брук ждет вас, сэр.

Гэвин Брук, вот уже сорок лет старший преподаватель истории в этом учебном заведении, ждал его. Он указал гостю на стул. Сам он тяжело опирался на палку.

— Весьма рад встрече, Пауэрскорт. Как видите, я уже не так легко двигаюсь, как прежде. Колледж гибнет, знаете ли, гибнет.

Пауэрскорт вспомнил, что это была обычная присказка профессора. Любые перемены вызывали у Гэвина Брука лишь недовольство. Он поседел, от прежних лихих усов остались лишь жалкие огрызки.

— Нынешние студенты-выпускники не умеют грести, не умеют думать, не могут больше писать эссе. А видели бы вы, как они одеваются! Их жилеты! Галстуки! Представляете, один из этих «эстетов», как они сами себя называют, попросил директора разрешить им учредить общество Обри Бердслея. Общество Обри Бердслея!

— И что ответил директор, мистер Брук? — поинтересовался Пауэрскорт. Он вспомнил, что в Кэмбридже никогда не придавали значения времени, его здесь было вдоволь, а потом вдруг оказывалось, что три твоих года учения уже позади.

— Директор — никогда он мне не нравился, не следовало его избирать — им отказал. Категорически. Вот.

Старик уставился на Пауэрскорта, словно забыл, как того зовут. С улицы послышался перезвон колоколов. Вечные колокола! Пауэрскорт вспомнил: колокола звонили к завтраку, обеду и ужину, возвещали, что пора идти в церковь. Колокола, призванные возносить хвалу Господу, теперь служили для отсчета дневных занятий.

— Вы прислали мне телеграмму, — Брук произнес это, как обвинение.

— Да, сэр.

Старик посмотрел на листок бумаги.

— Вы написали, что у вас срочное дело, Пауэрскорт, очень срочное. — Брук поднял очки, лежавшие на полу на кипе старых номеров «Таймс». — «Я прошу о срочной встрече по весьма важному делу. Я намерен прибыть во вторник утром. Пожалуйста, предупредите, если наше свидание не возможно». Просьба об аудиенции. — Старик ухмыльнулся. — Вот это мне нравится! Словно я Папа Римский или кардинал Ришелье. Чем могу быть полезен?

— Я хотел бы навести справки о немецком историке по имени Генрих фон Трайтчке, — сказал Пауэрскорт.

В классе Софи Вильямс в этот день царило оживление. Дети мастерили украшения к юбилею. Многие рисовали портреты королевы Виктории, так что черный карандаш был нарасхват[17]. Другие раскрашивали огромную карту империи, где красный цвет, отмечавший обширные британские владения, встречался во всех уголках мира. Третьи резали цветную бумагу, чтобы украсить гирляндами стены.

— Что такое юбилей, мисс?

— Юбилей — это торжество, Бетти, что-то вроде дня рождения. Этот юбилей — в честь шестидесятилетия правления королевы.

— И она наденет кучу бриллиантов, когда отправится на большой парад?

Софи слышала, что об отце Вильяма Джонса идет дурная слава, поговаривали, что он промышлял грабежом. Может быть, он собирает информацию, чтобы поправить семейный бюджет?

— Полагаю, что, конечно, наденет, Вильям. Как же без бриллиантов — ведь это ее бриллиантовый юбилей!

— А почему наши владения на карте обозначены красным, мисс? — спросил еще совсем маленький, но весьма смышленый мальчик.

— Красный, Питер, издавна считается цветом Британской империи, — растолковала Софи, на ходу придумывая верноподданнический ответ на столь сложный вопрос.

— А почему нам не принадлежат все земли на карте, мисс? Почему в мире остаются страны, которые не принадлежат Британской империи?

Софи улыбнулась маленькому империалисту, мальчугана звали Томми, и он вечно ходил чумазый.

— Потому что некоторые страны хотят жить по-своему, Томми.

— А королева Виктория будет жить всегда, мисс? Мой папа говорит, что она выглядит так, словно прожила уже целую вечность.

Софи посмотрела на крошечную девчушку. Потом перевела взгляд на стену, где висел портрет королевы Виктории, казавшейся такой отстраненной и неприступной в своем черном платье.

— Не думаю, что она будет жить вечно. Когда-нибудь она умрет, как и любой другой человек. Но пока об этом думать еще рано.

— Генрих фон Трайтчке? Генрих фон Трайтчке? — Голос старика был похож на шорох взлетающего фазана или на хлопок пробки, вылетающей из бутылки.

— Да, — подтвердил Пауэрскорт. — Меня интересует этот человек.

— Позже я позволю себе полюбопытствовать, чем вызван ваш интерес, Пауэрскорт. А для начала разрешите сообщить вам голые факты. Профессор современной немецкой истории в университете Фридриха-Вильгельма в Берлине. Говорят, в юности был сторонником Бисмарка, Боже, прости ему это. Завоевал популярность в широких кругах благодаря своим публичным лекциям.

Пауэрскорт вспомнил, что лекции самого Гэвина Брука по современной европейской истории никогда не собирали полных аудиторий.

— Сей господин умер в прошлом году. На похороны пришли тысячи людей. Фон Трайтчке провожали как национального героя.

— Он считался хорошим историком, мистер Брук? Или его взгляды были противоречивы? — Пауэрскорт вспомнил, что ничто не доставляло университетским мэтрам такого удовольствия, как возможность поставить под сомнение репутацию коллеги.

— Все зависит от того, что вы подразумеваете под «хорошим» и что под «историком». — Гэвин Брук не подвел его. — Если вы имеете в виду «хороший» с точки зрения морали, то есть такой, который стремится к добродетели, тогда я должен ответить — нет. Если под «хорошим» подразумевать оригинального ученого, тогда ответ — нет. Если под историком понимать добросовестного интерпретатора прошлого, того, кто пытается описать события, что произошли сотни лет или полвека назад, и тут ответ — нет. Если считать историком того, кто беспристрастно передает факты о прошлом, не пускаясь в собственные теории, то ответ тоже — нет.

Пауэрскорт почувствовал, что сколь бы ни велик был авторитет фон Трайтчке в Берлине, он бы никогда не сдал экзамена по истории в Кембридже.

— Значит, вы считаете его плохим историком. Но в чем его недостатки?

Гэвин Брук обвел взглядом книжные полки, заполнявшие почти всю комнату.

— Трайтчке написал «Историю Германии», — сказал он. — Целых пять томов. Вот они у меня на полке. — Брук указал на книжные полки, высившиеся до самого потолка. — Он был плохим историком, потому что был проповедником, а не ученым. Единственное, что я пытаюсь вложить в головы моих студентов, это то, что история не движется прямыми путями. Нации и народы не назначаются Богом или Судьбой владычествовать над другими. Вам отлично известно, сколько чепухи написано, дабы доказать, что история наших островов подготовила нас к мировому владычеству.

Пауэрскорт вспомнил, как нападал Брук на историков, поддерживавших имперские идеи, на тех, кто считали, что Британии предопределено свыше править на морях. А ведь это были его современники. Поговаривали, что за эти высказывания Брука даже незаслуженно обошли должностью.

— Трайтчке проповедовал немецкий вариант той же чепухи, — Брук продолжал обличение своего оппонента. — Предназначение Германии-де — быть главной державой в мире. Вот чему учит немецкая история, согласно разумению этого самого Трайтчке. Конечно, он был слишком глуп, чтобы заметить, что все поставил с ног на голову. Хотел, чтобы Германия правила миром, вот и утверждал, что этому учит история.