– Значит, Филя, слушай теперь меня. Дела обстоят таким образом. Ты здоровый в сущности мужик, хватит тебе уже в глуши сидеть. Пора и мир повидать. Чтобы не размениваться по мелочам, поедем мы с тобой, Филя, в столицу, в блистательный Санкт-Петербург. На поезде поедем. Ту-ту-у-у! –
Любовь Николаевна говорила с решительностью, которой вовсе не испытывала в реальности. Реакции ожидала самой разнообразной. Несчастный безумец мог полностью проигнорировать ее слова. Мог испугаться и спрятаться под лавку. Или, напротив, впасть в буйство. Люша постаралась предусмотреть все. На случай, если придется действовать грубой силой, она захватила в подмогу Мартыну ветеринара, неплохо ладившего с больной скотиной и даже вылечившего флегмону у племенного быка Эдварда, которого еще со времен достопамятного пожара панически боялась вся округа. В надежде на уговоры и подкуп братца Любовь Николаевна взяла с собой три кулька изюма и чернослива, один крупный ананас (Филипп называл ананасы шишками и почитал за высший деликатес) и огородницу Акулину, которая дружила с покойной Пелагеей и которую Филипп помнил с детства.
Теперь ветеринар, дожидаясь исхода Люшиных переговоров, играл во дворе с охотничьими собаками Мартына, увивавшимися вокруг него, а тучная Акулина, тяжело отдуваясь, сидела на чурбаке и с удовольствием прихлебывала из кружки поднесенный Таней клюквенный квас.
Реакция Филиппа оказалась одинаково неожиданной для всех приезжих.
– Я, Люба, знаю, что я теперь здоровый мужик, – важно сказал Филипп. – Ты мне ружье купишь?
– Не, Филя, ружье – это, пожалуй, надо еще погодить, – стараясь не врать попусту, ответила немало удивленная таким оборотом событий Люша. – Но что-нибудь другое обязательно тебе в Петербурге купим. Что ты сам выберешь. Там товаров много.
– А зачем мы с тобой в Петербург поедем? – вполне здраво и спокойно поинтересовался безумец. – Там меня моя Синеглазка ждет? Мы с ней теперь поженимся?
– Где сейчас твоя Синеглазка, я тебе доподлинно сказать не могу, – усмехнулась Люша, вспомнив, что когда-то Филипп принял за обещанную ему «голосами» невесту Юлию фон Райхерт.
А вот к ответу на первый вопрос Любовь Николаевна готовилась заранее, продумав все так, чтобы не испугать брата и одновременно не ввести его в заблуждение относительно дальнейшего.
– Мы поедем в Петербург к моему другу-врачу. Он постарается сделать так, чтобы твои «они» приходили к тебе только тогда, когда ты сам захочешь. И никогда тебя не пугали.
– Это хорошо бы… – согласился Филипп, захватил щепоть изюма, положил ее в рот и спросил невнятно и недоверчиво. – А разве так можно сделать? «Они» разве ему позволят?
– Адам – врач, – сказала Люба. – Он много лет специально учился, как с «ними» обходиться. Надеюсь, что он сумеет справиться…
– А потом я назад, к Мартыну вернусь? – уточнил Филипп.
– Конечно, Филя, если ты захочешь, вернешься к Мартыну. А не захочешь – станешь у меня в Синих Ключах жить.
– Я лучше сюда, – сказал Филипп. – У меня же тут дел много.
Люша широко улыбнулась. Ну какие могут быть дела у несчастного безумца? На лавке сидеть да в окно смотреть…
Когда подъезжали к Синим Ключам, Филипп задремал, положив голову на собранный Таней небольшой узелок.
– Должно быть, устал от переживаний, – предположил ветеринар. – У скотины тоже так бывает: нервничает, нервничает, а потом раз – и заснула.
– Хорошо, что спит, а не бесится, – усмехнулась Люша. – Кровь-то у нас с ним еще та…
– В каком смысле – у вас?
– Да он же мой единокровный брат. Вы разве не знали?
– Слышал что-то пару раз краем уха, но, если честно, не прислушивался особо. Полагал, что брешут. Тут же у вас чего только не рассказывают… Деревня…
– А вот это как раз и правда. Филипп – мой единственный близкий родственник. Как не расстараться?
Ветеринар покачал головой, усваивая полученные сведения, потом снял синие очки и внимательно, исподлобья взглянул на хозяйку усадьбы.
– Единственный родственник, вы говорите? – уточнил он. – Так скоро их больше станет. Вам в радость?
– Это вы о чем? – Люша развернулась так резко, что сани вильнули в широкой наезженной колее.
– О том, что девушка-горбунья ждет ребенка. Вы разве не заметили? Если это не кровосмесительство, чего я почти не допускаю, то кто ж еще, кроме вашего брата-постояльца, мог стать отцом малютки? Вам, стало быть, ребенок получается племянником или племянницей…
– Таня беременна?! – ахнула Люша. – А Филипп, стало быть… Вот это да! А я, действительно, так была Филей занята, что на Таню даже и не взглянула толком…Когда ж по-вашему она родит?
– Месяца через два-три, я думаю. Но при ее сложении и болезни еще неизвестно, как выйдет. Сможет ли она доносить? Сможет ли родить живого ребенка?
– Да-да, – кивнула Люша и задумалась, оценивая мигом изменившуюся ситуацию. – Я-то нынче уже ничего не успеваю, нам завтра на поезд. Но вы сможете привезти со станции врача, чтоб он ее осмотрел? Дал рекомендации? Или хоть сами? Оставить ее там, где она привыкла? Или лучше в усадьбу переселить – случись что, тут уход лучше и за врачом ближе? Что вы скажете?
– Любовь Николаевна, а вам не кажется, что нелишне было бы узнать мнение самой девушки и ее отца? Может быть, они и не согласятся ни на какое постороннее вмешательство в их дела…
– Да кто их станет спрашивать?! – усмехнулась Люша. – Раз уж этот ребенок есть, надо, чтобы он родился. Сейчас приедем, устроим Филю, и вы ко мне немедля зайдите. Поговорим конкретно, и я сразу оставлю все нужное – деньги, распоряжения… Завтра-то будет уже не до того…
Ветеринар варежкой протер запотевшие очки и снова надел их, словно закрываясь от бесцеремонности молодой помещицы. Однако возражать дальше не стал. Любовь Николаевну он помнил с детства и, пожалуй, побаивался ее больше, чем быка Эдварда.
Глава 13,
в которой Люша и Глэдис «прощаются» с умирающей Камишей, супруги Таккер говорят о финансировании нелегальных партий, а Луиза Гвиечелли подслушивает их разговор
Вся, почти без исключения, семья Осоргиных-Гвиечелли была музыкальна. По вечерам в доме часто пели на русском, французском и итальянском языках и импровизировали в четыре руки на двух роялях. Периодически увлекались каким-нибудь композитором. Этой зимой у Камиши, когда она была в состоянии встать с постели, наступил Григовский период. Она называла его музыку «снежной», зажигала над клавиатурой две свечи и играла, глядя в темнеющее окно, с такой печальной пронзительностью, что у всех слушателей наворачивались на глаза слезы, а служанка Степанида и вовсе, заслышав Камишину игру, пряталась в своей каморке. Там, понуро сидя на огромном сундуке, она долго и свирепо сморкалась в огромный клетчатый платок, а в перерывах искоса взглядывала на дешевую иконку, украшенную бумажными цветами.
