Драмы Гоцци были типичными фантазиями XVIII века – с волшебниками и чудовищами, конными рыцарями и дьяволом в красной одежде, и представляли собой странную смесь высокопарности и пародии, стенаний и фарса, продолжая венецианскую традицию comedia dell’arte в значительно более сентиментальном ключе. Эта драматическая форма и стала квинтэссенцией венецианской литературной культуры.
Большой интерес вызывали также эпистолярный и дневниковый жанры – можно было даже подумать, будто повседневная жизнь города имеет действительно важное, приоритетное значение. Делать записи – это в венецианском стиле. Множество городских аристократов вели дневники, в подробностях фиксируя каждодневные события, исписывая на протяжении жизни целые тома. При этом мало кто из них концентрировался на собственных мыслях и переживаниях, как свойственно большинству людей, ведущих дневники. Нет, они записывали только происходившие в городе события, и не было мелочи, какую они сочли бы недостойной упоминания.
Один из таких хронистов, Марино Санудо, исписал мелким, убористым почерком более сорока тысяч страниц. Это еще один способ прославить и запечатлеть в веках возлюбленный город. Впрочем, на страницы подобных дневников просачивались и причудливые эпизоды из истории Венеции. 31 августа 1505 года Санудо записал: «Сегодня состоялась казнь албанца, который зверски убил Дзуана Марко. Сначала на Молочном мосту ему отрубили руку. Результатом этого стало довольно любопытное происшествие. Когда жена прощалась с преступником, он наклонился вперед, словно желая ее поцеловать – и вдруг откусил ей нос. Вероятно, именно жена донесла властям о его преступлении».
Если поэзии в Венеции было не слишком много, то совсем иначе обстояло дело с песнями. Впрочем, венецианские народные песни мало напоминают фольклорную традицию других народов, в которой речь часто идет о возвышенных, бессмертных чувствах; в них нет ни жалости, ни трагического начала, зато хватает пафоса и сентиментальности. «Заплакал бы ты, если бы я умерла?» – спрашивает мать маленького ребенка. «Как могу я не плакать о своей мамочке, если в душе она так сильно меня любит?» – отвечает ребенок. Сентиментальность, враг истинного чувства, прекрасно подходит городу, предпочитающему носить маску. Народные песни, однако, часто бывают исполнены веселья и оптимизма, радости от удачно прожитого дня, что можно связать с традиционным меркантилизмом венецианцев. Встречается в них и практичность в сочетании с фантастическим. Некогда считалось, что народные песни не могут создаваться и сохраняться в городах, что они могут появляться только в сельской местности. Венеция опровергла этот пасторальный миф. В ее песнях много местного патриотизма, но нет политики; имеются также сатира и элементы непристойности. Подобно тому как в еде венецианцы склонны к «сладости и горечи», в их песнях мед смешан с уксусом.
Ни один город в мире не дал столько пословиц, сколько появилось в Венеции, жители которой умеют быстро найтись в любой ситуации и дать остроумный ответ. Немало устойчивых выражений отражает повседневную жизнь и культуру торгового порта. «Деньги – наша вторая кровь» – с гордостью утверждается в одной из поговорок. Консерватизм венецианцев отражается, к примеру, в таких высказываниях: «Перемены нужны лишь тем, кому нечего терять»; «Первый грех – родиться с отчаянием в душе». Немало поговорок относится к уникальному местоположению и особенностям города, а также к особенностям характера его жителей: «В первую очередь венецианцы, и только потом – христиане»; «Владычица морей владеет и сушей»; «Как только появляется закон, находится способ его обойти»; «Венецианцы рождаются усталыми и живут, чтобы спать»; «Венеция – рай для священников и проституток»; произвести впечатление – наделать шуму – звучало как «утопиться в море»; «Тот, кто ищет помощи за игорным столом, обрастет волосами, как медведь»; «Богу мы нужны пусть искалеченными, но живыми»; «Вино – молоко стариков». Перечень можно продолжать бесконечно, но стоит вспомнить еще одну крылатую фразу: «Вспоминать пословицы – первый признак сумасшествия».
Любопытной особенностью венецианской культуры является и то, что она породила так называемую сказку о возвышении – разновидность народной литературы, в которой молодой человек или девушка мечтают вырваться из нищеты и благодаря удачному браку (обычно с кем-то из членов королевской семьи) становятся безмерно богатыми. Это – волшебная сказка насквозь меркантильного общества, словесное воплощение его мечты о невозможном. Одна из таких историй, в которой рассказывается о Константино и его коте, известна в мире под названием «Кот в сапогах».
Существуют, однако, некоторые сложности с венецианским диалектом, на котором обычно написаны эти народные сказки. Местный говор никогда не считался серьезным, настоящим языком, способным быть языком искусства. К концу XIII столетия большинство произведений венецианской литературы писали на модном в те времена провансальском языке, что отражало существовавшую в тогдашней Венеции моду на готическую архитектуру. Этот литературный французский впоследствии трансформировался в разновидность франко-итальянского диалекта, на котором Марко Поло, находясь в 1298 году в генуэзской тюрьме, диктовал воспоминания о своем удивительном путешествии. Может показаться странным, что венецианцы предпочитали писать на французском, а не на итальянском, однако существуют и более поздние примеры, способные до некоторой степени объяснить этот культурный феномен. В XIX веке высшее общество Российской империи говорило и писало исключительно на французском, полагая родной язык чересчур грубым, не приспособленным для изысканной речи.
В XVI веке венецианскому диалекту снова предпочли другой язык, на этот раз литературный тосканский, сформировавшийся примерно за три века до этого. Язык Данте – и Флоренции – сделался языком классической литературы. На венецианском создавались только популистские пьесы и популярные песни. Героические и исторические эпопеи появлялись исключительно на тосканском. Эталонами классического повествования служили Петрарка и Боккаччо, что еще больше утверждало превосходство чужого, архаичного языка над живостью и гибкостью местного диалекта. Это не так уж неожиданно, как может показаться. Бывало, что и в других культурах в высшей степени стилизованный или богослужебный язык превалировал над обиходным; письменный англо-саксонский очень отличался от разговорного английского.
Венецианский диалект, однако, довольно широко использовался для общественных нужд. Это был официальный язык городских властей и суда. Сами законы также составлялись и публиковались на венецианском. И, разумеется, этот диалект употреблялся – и употребляется до сих пор – жителями города. Он немного разнится в разных районах, но вместе с тем венецианский диалект постепенно стандартизируется и выравнивается, подобно остальным европейским языкам.
Все же язык это или диалект? Специалисты расходятся во мнениях. Но бесспорно, что разговорный венецианский имеет весьма древние корни. По сути, он представляет собой местный вариант поздней латыни, широко распространенной в первые века римского владычества. Местное население каждого района лагуны использовало этот общий язык на свой манер, поэтому фонетический строй венецианского диалекта несомненно был позаимствован у древних венетов, язык которых, конечно, намного старше итальянского.
Фонетический рисунок венецианского диалекта своеобразен. Считается, что морские туманы и северные ветра повлияли на тембр голосов венецианцев, так что они звучат теперь жестче и грубее, чем голоса жителей остальной Италии. К примеру, звук тосканского языка в XVI веке был описан одним из венецианцев как «более сладостный и приятный слуху, более живой и плавный». С другой стороны, венецианский язык, служивший для выражения меркантильных устремлений меркантильного общества, был более энергичным и выразительным. Он мог звучать довольно громко – считалось, что у венецианцев самые громкие голоса во всей Италии. Он мог быть хриплым – в XIV веке Данте свидетельствовал, что голос некоей венецианской женщины звучал совсем как мужской. Он обладает своеобразной напевностью или певучестью, известной как cantilena.
Собственно фонетика венецианского также отличается от «стандартного» итальянского языка. Madre превращается в mare, signore становится sior, figlio – fio. Фразы и отдельные слова часто сливаются, так что название церкви Сан-Джованни Кризостомо звучит как Дзангризостомо. Многие венецианцы привычно проглатывали последний слог имен собственных; аристократическая фамилия Фальеро (представляющая собой преобразованное Фалетрус или Фаледро) звучала как Фальер. Santo превращалось в San. Bello звучит как beo, casa – как ca’. Это, в свою очередь, способствует мелодическому сочетанию слов, к примеру sotto il portico звучит как sottoportego. Язык становится более быстрым и, возможно, более живым, чем остальные итальянские диалекты; ко всему прочему, венецианский весьма богат словами и выражениями, характерными для разговорной речи.
