якшаться? Вот ты по-доброму, как сусед, и того… На что вам земля у Переносного?
Иван сунул палец за вылинявший кушак, спросил прямо и строго:
– Ты это куда гнешь?
– Про землю то ись… Ну, сам посуди, земля там жирная…
– По-твоему, стал быть, нам хоть на белой глине сеять можно?
– Вот-вот!.. Опять же и про глину… Зачем на глине? Можно уважить…
– Земля у Переносного жирная… Гляди, дядя Игнат, как бы ты не подавился жирным куском!.. – Иван круто повернулся и ушел.
Среди оставшихся долго цепенела неловкая тишина.
А на краю хутора, у Федьки-сапожника, в этот же вечер Ефим, вспотевший и красный, потряхивая волосами, неистово махал рукой:
– Тут не пером надо подсоблять, а делом! Селькоров этих расплодилось ровно мух. И с делом и с небылицами прут в газету, иной раз читать тошно. А спроси, много из них каждый сделал? Заместо того чтоб хныкать да к власти под подол, как дите к матери, забираться, кулаку свой кулак покажи. Что? К чертовой матери! Беднота у советской власти не век должна сиську дудолить, пора уж самим по свету ходить… Вот именно, без помочей! Прошел я в члены Совета, а теперь поглядим, кто кого.
* * *
Ночь неуклюже нагромоздила темноту в проулках, в садах, в степи. Ветер с разбойничьим посвистом мчался по улицам, турсучил скованные морозом голые деревья, нахально засматривал под застрехи построек, ерошил перья у нахохленных спящих воробьев и заставлял их сквозь сон вспоминать об июньском зное, о спелой, омытой утренней росой вишне, о навозных личинках и о прочих вкусных вещах, которые нам, людям, в зимние ночи никогда не снятся.
Возле школьного забора в темноте тлели огни цигарок. Иногда ветер схватывал пепел с искрами и заботливо нес ввысь, покуда искры не тухли, и тогда снова над густо-фиолетовым снегом дрожали темь и тишина, тишина и темь.
Один, в распахнутом полушубке, прислонясь к забору, молча курил. Другой стоял рядом, глубоко вобрав голову в плечи.
Молчание долго никем не нарушалось. Немного погодя завязался разговор. Говорили придушенным шепотом:
– Ну, как?
– Препятствует. У тестя девка в работницах живет, так он надысь подкапывается. «Договор с ней заключали?» – спрашивает. «Не знаю», – говорю. А он мне: «Надо бы председателю знать, за это по головке не гладят…»
– Уберем с дороги?
– Придется.
– А ежели дознаются?
– Следы надо покрыть.
– Так когда же?
– Приходи, посоветуем.
– Черт его знает… Страшновато как-то… Человека убить – не жуй да плюй.
– Чудак, иначе нельзя! Понимаешь, он могет весь хутор разорить. Запиши посев правильно, так налогом шкуру сдерут, опять же земля… Он один бедноту настраивает… Без него мы гольтепу эту вó как зажмем!..
В темноте хрустнули пальцы, стиснутые в кулак.
Ветер подхватил матерную брань.
– Ну, так придешь, что ли?
– Не знаю… может, приду… Приду!
* * *
Ефим, позавтракав, только что собрался идти в исполком, когда, глянув в окно, увидел Игната.
– Игнат идет, что бы это такое?
– Он не один, с ним Влас-мельник, – добавила жена.
Вошли оба в хату и, сняв шапки, истово перекрестились.
– Здорово дневали!
– Здравствуйте, – ответил Ефим.
– С погодкой, Ефим Миколаич! То-то денек ныне хорош выпал, пороша свежая, теперь бы за зайчишками погонять.
– За чем же дело стало? – спросил Ефим, недоумевая, зачем пришли диковинные гости.
– Куда уж мне, – присаживаясь, заговорил Игнат. – Это тебе можно: дело молодое, пришел ко мне, прихватил собак – в степь. Надысь собаки сами лису взяли возля огородов.
Влас, распахнув шубу, сел на кровать и, покачивая люльку, откашлялся.
– Мы это к тебе, Ефим, пришли. Дельце есть.
– Говорите.
– Слыхали, что хочешь ты с нашего хутора переходить на жительство в станицу. Верно?
– Никуда я не собираюсь переходить. Кто вам это напел? – удивленно спросил Ефим.
– Слыхали промеж людей, – уклончиво ответил Влас, – и пришли из этого. Какой тебе расчет переходить в станицу, когда можно под боком купить флигелек с подворьем, и совсем даже задешево.
– Это где же?
– В Калиновке. Продается недорого. Ежели хошь переходить – могем помочь и деньгами, в рассрочку. И перебраться помогем.
Ефим улыбнулся:
– А вам бы хотелось спихнуть меня с рук?
– Ты выдумаешь! – Игнат замахал руками.
– Вот что я вам скажу. – Ефим подошел к Игнату вплотную. – С хутора я никуда не пойду, и вы отчаливайте с этим! Я знаю, в чем дело! Меня вы не купите ни деньгами, ни посулами! – Густо багровея, судорожно переводя дух, крикнул, как плюнул, в ехидное бородатое лицо Игната: – Иди из моей хаты, старая собака! И ты, мельник… Идите, гады!.. Да живей, покедова я вас с потрохами не вышиб!
В сенцах Игнат долго поднимал воротник шубы и, стоя к Ефиму спиной, раздельно сказал:
– Тебе, Ефимка, это припомнится! Не хочешь добром уходить? Не надо. Тебя из этой хаты вперед ногами вынесут!
Не владея собой, Ефим сграбастал воротник обеими руками и, бешено встряхнув Игната, швырнул его с крыльца. Запутавшись в полах шубы, Игнат грузно жмякнулся о землю, но вскочил проворно, по-молодому и, вытирая кровь с разбитых при падении губ, кинулся на Ефима. Влас, растопырив руки, удержал его:
– Брось, Игнат, не сычас… успеется…
Игнат, угнувшись вперед, долго глядел на Ефима недвижным помутневшим взглядом, шевелил губами, потом повернулся и пошел, не сказав ни слова. Влас шел позади, обметая с его шубы налипший снег, и изредка оглядывался на Ефима, стоявшего на крыльце.
* * *
Перед Святками к Ефиму во двор прибежала, обливаясь слезами, Дунька – Игнатова работница.
– Ты чего, Дуняха? Кто тебя? – спросил Ефим и, воткнув вилы в прикладок соломы, торопливо вышел с гумна. – Кто тебя? – переспросил он, подходя ближе.
Девка с опухшим и мокрым от слез лицом высморкалась в завеску и, утирая слезы концом платка, хрипло заголосила:
– Ефим, пожалей ты мою головоньку!.. Охо-хо-хо!.. И что же я буду, сиротинушка, де-е-лать!..
– Да ты не вой! Выкладывай толком… – прикрикнул Ефим.
– Выгнал меня хозяин со двора. Иди, говорит, не нужна ты мне больше!.. Куда же я теперича денусь? С Филипповки третий год пошел, как я у него жила… Просила хоть рупь денег за прожитое… Нет, говорит, тебе и копейки, я сам бы поднял, да они – денюжки – на дороге не валяются.
– Пойдем в хату! – коротко сказал Ефим.
Не спеша раздевшись, повесил на гвоздь шинель Ефим, сел за стол, усадил напротив всхлипывающую девку.
– Ты как у него жила, по договору?
– Я не знаю… Жила с голодного году.
– А договор, словом, бумагу никакую не подписывала?
– Нет. Я неграмотная, насилу фамилию расписываю.
Помолчав,
