Сосудов этих всего двадцать с чем-то, и целительница должна принести их все и раздать наобум — бог, естественно, направит ее руку. Однако, эти сосуды нетрудно пометить так, чтобы опознавать — крошечная царапина на меди, ощутимая для чувствительной руки — и все же в этом не было надобности. Ведь значение-то можно вывернуть, как тебе заблагорассудится. Сегодня оно было таким: Сиббос говорил нам, что ожидание оттепели — солнца — приведет к неудаче, поскольку будут сильные снегопады и никакой хорошей погоды. Удача придет, если мы положимся на помощь Сиббоса и поедем дальше к туннелю. Было бы так же просто сказать: ждите оттепели, пробиваться через сугробы — к неудаче. Настанет хорошая погода — и придет удача, и бог улыбнется нам.
Тем не менее, истолкование целительницы является окончательным.
Оролл и другие, хотевшие двигаться дальше, хмыкнули и кивнули. Прочие, похоже, помрачнели. Выступить посмел только Герет.
— Я не согласен с таким прочтением. Его должна была провести Уасти.
Эта девушка — не настоящая вещунья. Я не доверяю ее суждению.
В пещере воцарилась напряженная тишина. Лишь потрескивали поленья в кострах.
— Ты споришь со своим богом, Герет? — спросила я.
— Не с богом, а с тобой.
Пора уж мне покончить с его смутьянством. Я посмотрела на него, и его глаза не могли вырваться из прочного плена моих. Все произошло очень быстро, и я знала, что он в моей власти.
— В таком случае, Герет, — заявила я, — ты гневишь Сиббоса. Поставь его сосуд, пока он не сжег тебе руку в своей ярости.
Герет почти сразу же заорал и выронил медный кувшинчик. Ладонь у него покраснела и покрылась волдырями. Раздался крик изумления, несколько взвизгнув, и началась толкотня, когда стоявшие поодаль пытались выяснить, что случилось. Я обмакнула пальцы в чашу с водой и брызнула несколько капель на лицо Герета. Тот сразу очнулся и схватился за свою руку. Оролл кивнул мне.
— Воистину, Уасти сделала хороший выбор. У тебя есть истинное знание бога. Глупец, кто сомневается в этом.
Он посторонился, давая мне пройти. Я прошла между расступившимися передо мной караванщиками и вернулась к фургону.
Я расставила утварь по местам. Уасти сидела в своем кресле совершенно неподвижно, ее глаза слегка блестели во мраке.
— Сделано, — доложила я.
Она не ответила. И тут я увидала у нее на горле странное кроваво-красное ожерелье. Испытанный мной ужас был совершенно невыразим. Мне хотелось кричать и кричать, но я каким-то образом удержала крик в себе, как рвоту. Мне на миг подумалось, что в фургон забрался дикий зверь, но никакой зверь не выполнил бы так аккуратно подобной работы. Крови было много, я уже покрылась ею, в неведении ступая по ней. А потом поднялся крик, и сперва я подумала, что мой. Но он был чужим. Прислуживавшая Уасти девица бежала по проходам между фургонами, крича и плача, и рвала на себе волосы. К ней сбегались мужчины и женщины и бежали с ней обратно к фургону. Они распахнули пологи, и в нас вонзился свет, в Уасти и в меня.
— Это она! Она! — взвыла девица в истерике от злобы, ярости и ужаса перед тем, что она сделала. — Взгляните на нее, она покрыта кровью старой! Кровопийца!
Ее неистовство охватило толпу как пламя сухую траву. Набросились на меня исключительно женщины. Меня вытащили из фургона, опрокинув ничком, а затем перевернули на спину. Было ощущение множества рук, пальцев, вцепившихся мне в волосы и одежду, стискивающихся, впиваясь в мое тело, сплошной туман лиц, зверских и сосредоточенных. Меня душили и ослепляли панический страх и шок, и я жала, что вот теперь мне в конце концов придется умереть. Удары, обрушивающиеся на меня вновь и вновь, соленый привкус крови во рту от выбитого зуба. Казалось, не имело большого значения, что они повредят, если мне все равно предстоит умереть — я хотела только потерять сознание и не чувствовать больше этого.
Но я не могла совершенно отключиться. Где-то за туманом боли я услышала смутный рев сердитых мужских голосов, а потом пронзительные крики женщин, и внезапно напавших на меня оттащили и отшвырнули и сторону. Теперь меня держали сильные, грубые, но помогающие руки. Меня подняли — я мельком увидела лица, и особенно одно из них, полное красногубое лицо Герета — и с удивлением обнаружила, что спасли меня именно его люди, а не подручные Оролла.
Эго был его фургон, богато украшенный и довольно плохо прибранный.
Над головой два светильника, выглядящих зеленовато-золотыми сквозь щелки моих век, уже распухших к закрывающихся. Я потрогала языком зуб, он неприятно шатался. И все же я теперь достаточно знала, чтобы понимать — если я оставлю его в покое, к утру он снова врастет в свое гнездо. Что же касается моего тела, то платье изодрали в клочья, оставив одни дыры и разрывы, обнажив одну грудь и ноги. Кожа побагровела от кровоподтеков, а голова зверски болела от выдранных клочьев волос.
Снаружи фургона я все еще слышала крики и вопли, но они постепенно стихали.
Я лежала и ждала Герета.
Когда он вошел, я мельком увидела сквозь полог кольцо его людей, охранявших фургон.
— Ну, — сказал он, посмеиваясь. — Неважное зрелище, совсем неважное. Здорово они тебя потрепали, женщина-воин. Что теперь сказало бы твое племя, а? Воин, не сумевший отбиться даже от стайки девчонок.
Я не потрудилась ответить; кроме того, это причинило бы слишком сильную боль.
Он опустил светильники на цепочках и подкрутил им фитили. Свет сделался очень тусклым и сумрачным, но я все еще достаточно видела, чтобы знать, когда он снял с себя плащ и стащил лосины, и направился ко мне с болтающимся разъяренным мужеством. Он содрал остатки платья, но не тронул шайрин. Этот субъект нисколько не интересовался лицами. И у него также не нашлось времени заметить еще что-либо.
Закончив, он откатился в сторону и лежал на спине.
— Эй ты, — сказал он, — степная кобыла. Сообрази наконец, что Герет объездил тебя. Я знаю, что ты недостаточно сильна, чтобы наброситься на меня, но на случай, если ты думаешь иначе, снаружи стоят двадцать человек, и мне стоит только крикнуть.
Я гадала, сколько в этом правды, вспоминая тот первый день и как подручные усмехались при виде его неловкости. Но, наверное, в этот раз он лучше подобрал себе охрану.
— Я тебя не изувечу, — сумела произнести я.
Он выругался.
— Ты хоть понимаешь, что они тебя прикончат за убийство старой суки?
И к тому же не самым приятным образом. Женщины очень ценят свою целительницу. Возможно, мне и удастся спасти твою шкуру — то, что они от нее оставили. Но я спрашиваю себя, стоит ли. Не знаю, как ты сумела проделать тот фокус с медью, но мне он совсем не понравился.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
