— Я был там и слушал их — не мог удержаться, — задумчиво добавил патрон. — Душа певицы уже вышла из тела, я увидел это и вытащил пробку из флакона, зная, что на этот раз момент смерти настал, и тут ее дочери запели Пуччини, и прямо у меня на глазах тело певицы снова обрело контуры, а ее щеки порозовели. Я должен помогать тем, кто во мне нуждается, но они пели так прекрасно… Обожаю Пуччини! Ты когда-нибудь слышала его музыку?
Я встала и прошла в гостиную к стойке с дисками. Мы с Томом как-то купили кассету с ариями из опер, и выяснилось, что мы ничтожно мало знаем об этом музыкальном жанре. Я нашла кассету в углу. Том не забрал ее — видимо, перспектива переживать разрыв со мной, слушая оперную музыку, его не прельщала. Я отыскала на кассете Пуччини. Звуки наполнили квартиру, и патрон тут же начал подпевать красивым, с хрипотцой, баритоном.
— Понимаешь, почему эта музыка вызывает желание жить? Люди сами не знают, чего хотят, и не представляют, что ждет их после смерти. Зачем же умирать, если на свете есть такая музыка?
— А где сейчас душа самого Пуччини? — невольно вырвалось у меня, и я сама поразилась этому вопросу. Разумеется, ее в свое время поместили во флакон — было бы преступлением этого не сделать.
Патрон взглянул на меня поверх газеты:
— Неужели не догадываешься? Когда-нибудь ты услышишь музыку и подумаешь: как же она напоминает Пуччини. Если тебе нужно конкретное имя, я, конечно, могу поискать в компьютере. Но предпочел бы, чтобы ты сама догадалась. Сделай мне сюрприз!
Мы снова вернулись к газетам. Музыка Пуччини, звучавшая в тишине, создавала особую атмосферу. На первых страницах я прочитала о террористах-самоубийцах в Израиле и об изнасилованиях в Конго. В статье говорилось, что женщин насиловали вдесятером, а потом вставляли им дуло ружья во влагалище и нажимали на курок. Мне стало дурно. Я хотела спросить патрона о природе зла, но звуки Пуччини навели меня на мысли о другом. Удастся ли душе Густава в новом теле помочь установить мир на Ближнем Востоке? А душе Сисселы — остановить бессмысленное насилие в Конго? И самое интересное — получат ли они за это Нобелевскую премию мира? Неплохо бы увидеть, как появятся два лауреата одновременно.
— А души делятся на мужские и женские? — почему-то вместо этого спросила я. — То есть может ли душа женщины оказаться в теле мужчины и наоборот?
Патрон вроде бы упоминал, что душа Сисселы должна вселиться в тело женщины, но хотелось бы знать наверняка.
Он дослушал арию до конца и только потом ответил:
— У души нет пола. Как у цвета. Но они могут иметь… как бы это сказать… тенденцию к мужскому или женскому. Обычно они быстро приспосабливаются к новому телу. Но вот душа Габриэллы осталась женской, когда вырвалась на свободу, и будет ею, пока ее не поймают. Впрочем, это не помешает нам потом поместить ее в тело мужчины.
— А если она не захочет?
— Тогда возникнут проблемы.
Я вернулась к газете. И внезапно увидела женщину, которую встречала раньше. Только рот на этот раз был закрыт, а стиснутые губы не позволяли вырваться рыданиям. Это было лицо матери Сисселы.
Женщина была не одна. Она сидела на диване в окружении четверых детей. Одной из них была сестра Сисселы, которую я видела тогда на улице. Младшие дети цеплялись за руки матери, а старший сын стоял у нее за спиной, не глядя в камеру. Патетический заголовок был набран жирным черным шрифтом: «Я бы хотела последовать за дочерью!»
Я хотела сообщить о статье патрону, но решила прежде проглядеть статью. Ладони у меня вспотели от волнения. Мать Сисселы осталась с четырьмя детьми на руках. Отец лишь иногда навещал их. Теперь, после несчастного случая с Сисселой, женщину намерены лишить родительских прав, ибо объясняют смерть девочки ее безответственностью. Вопросы журналиста не оставляли сомнений в его позиции: «И вы не подумали, что она может выбежать на проезжую часть?» Мать Сисселлы уверяла, что девочка была очень послушной, спокойной и осторожной. И добавляла слова, которых я так ждала: «Она была особенной. Мне иногда казалось, что она словно пришла к нам из другого мира».
Журналист взял интервью и у детей, причем, очевидно, в отсутствие матери.
«Мама так ужасно кричала», — сказала Мари, сестра Сисселы, которая присутствовала на месте ее гибели. Старший брат, которому исполнилось пятнадцать, сказал, что их жизнь превратилась в ад. Мать устроила в комнате Сисселы алтарь памяти из фотографий, одежды, игрушек, рисунков и записок. Членам семьи разрешалось входить туда, только сняв обувь и вымыв руки. К счастью, закрытая дверь, видимо, помешала журналистам без стыда и совести проникнуть в комнату, в газете не было фотографии алтаря.
У меня ком стоял в горле. Несчастный случай с Сиселлой произошел в среду вечером, и уже через три дня газетчики преподнесли семейную трагедию людям к воскресному завтраку. Возможно, через пару недель им начнут поступать письма с жалобами на то, что журналист пренебрег всеми этическими законами, а он, конечно же, возразит: «Но ведь она сама хотела… для нее это был способ излить скорбь, освободиться. К чему так реагировать? Нет, она не была в шоке, напротив, выглядела очень спокойной». Я с отвращением отшвырнула газету.
Удивленно посмотрев на меня, патрон перевел на нее взгляд. Увидев имя Сиселлы, он взял газету и проглядел статью. Читал он очень быстро, и через несколько секунд снова посмотрел на меня.
— Что ты на это скажешь?
— Отвратительно. Я уже привыкла ничему не удивляться, но от этой статьи меня тошнит. Такое ощущение, будто из любого человеческого горя стремятся извлечь прибыль, и всем плевать на последствия. А ведь мать Сиселлы говорит, что хочет последовать за дочерью, то есть готова покончить с собой. Но ей никто не позвонит, чтобы помочь, разве что лже-экстрасенсы, которые за большие деньги предложат пообщаться с духом покойной или что-нибудь в таком духе. Разве тебя это не трогает? Ведь это напрямую связано с твоей работой. Кто несет ответственность за последствия?
Патрон вздохнул и взял мои руки в свои. Это уже вошло у него в привычку, а мне напомнило о минувшей ночи.
— Ты опять предлагаешь, чтобы мы управляли жизнью людей и решали за них, что им делать. Так не будет. По крайней мере, пока. Я могу решить, как и когда человеку умереть, но не могу указать родственникам, как им страдать. Если мать девочки говорит газетчикам, что хочет умереть, это свидетельствует лишь о том, что она вряд ли на это отважится, уж поверь моему опыту.
— Ее лишат родительских прав?
Патрон снова вздохнул.
— Эрика, ты не можешь контролировать все. И я тоже. Я всего-навсего Смерть. Не больше и не меньше. Жизнь в мою компетенцию не входит. Вы, люди, сами должны решать, как вам жить. И вы так и поступаете. Эта статья — лучшее тому подтверждение.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
