Датчанин обернулся к Джо:
Давай быстрее шлюпку спустим.
Не надо. Услышат. — Джо начал снимать ботинки. — Вплавь до берега доберусь.
Вода холодная... — Оскар не договорил. Из кубрика выбежал Скруп, потоптался на месте, потом что-то выхватил из кармана. Послышалось сухое щелканье, и в руке матроса оказался открытый нож.
Скруп говорил сам с собой, и моряки не могли разобрать слов. Джо, успевший снять только один ботинок, следил за Скрупом и был готов встретить его. Нож в руках матроса не пугал Мэйла. Он бы справился со Скрупом, ко шум или крик могли привлечь внимание китобоев, и тогда, кто знает, как все обернется. Нет, выдавать себя нельзя. Надо как можно быстрее покинуть судно, выбраться на берег и идти к Северову. Джо не пугало, что ему придется много и долго идти пешком по берегу. Главное — скорее с судна.
Скруп побежал по палубе и скрылся в тени надстроек. Хлопнула железная дверь... «Ищет Джо... Сейчас он войдет в гальюн и в камбуз», — подумал Оскар и поторопил Мэйла. Негр снял второй ботинок, связал обувь и прикрепил ее к поясу. Потом встал по весь свой огромный рост и сказал Оскару:
— Спасибо, камрад!
Их руки встретились в крепком пожатии.
— Счастливо доплыть., кхе-а-а, кхе-е, — Оскар неожиданно закашлялся, схватившись за грудь, весь вздрагивая и тяжело дыша.
Мэйл стоял босым на холодной палубе и с жалостью смотрел на больного матроса. Тот, не в силах из-за кашля произнести ни слова, махал рукой за борт, в сторону берега, показывая жестом, что Мэйлу надо покидать судно.
Мэйл все медлил. Ему хотелось на прощанье сказать еще несколько слов Оскару, как перед ним вырос Скруп. Он точно поднялся из палубы.
Ты тут, Джо? — Голос у Скрупа был ровный, без выражения. Руку с ножом он держал за спиной.
Беги, Джо! — крикнул Оскар и бросился на Скрупа, но тот ловко от него увернулся и оказался перед Мэйлом.
Перед глазами Джо сверкнул нож, направленный ему з грудь. Мэйл сделал шаг в сторону, и его большой кулак тяжело опустился на голову Скрупа. Матрос упал на спину, коротко, по-кроличьи, крикнул. Из откинутой руки по палубе покатился нож. Оскар ударом сапога вышвырнул его за борт, и он упал в воду, булькнув. Скруп лежал и не двигался.
— Прыгай! — прошептал Оскар Мэйлу. — Пока он не очнулся.
Мэйл не стал больше медлить. Он ловко перешагнул через леер[28]
Леер — стильной трос, натянутый по борту корабля и служащий поручнем. и спрыгнул в воду. От всплеска у Оскара сжалось сердце: не услышал ли его кто? Но на палубе по-прежнему было тихо и безлюдно. Оскар следил за Мэйлом. Несколько секунд он видел голову Джо, а затем она исчезла в темноте. Не было слышно и как Джо плывет. Оскар смотрел в темноту. Где-то там, в холодной воде, плыл человек. Плыл от смерти. Скоро ли и благополучно ли он доберется до берега, а затем к своим, к комиссару, чтобы рассказать ему о приходе гарпунера, об Орацио и о нем, Оскаре, о Скрупе, который...
Датчанин толкнул лежавшего Скрупа в бок:
— Вставай, акулья святоша...
Тело матроса покорно и тяжело подалось под сапогом, и Оскара, как молния, пронзила догадка. Он нагнулся над Скрупом, взглянул ему в лицо. Стеклянные глаза матроса отражали звездный свет. Около головы, ударившейся при падении о двойной кнехт[29]
Кнехт — железная тумба, на которую набрасывается трос для швартовки корабля., темнела лужица. «Кровь!» — понял Оскар и увидел, что Скруп не дышит. Датчанин испуганно попятился, крестясь. Так он дошел до трапа в кубрик, не сводя глаз с неподвижного тела, а затем, оглянувшись, быстро спустился и бросился на койку.
Вновь начался приступ кашля. Он рвал горло, легкие. Оскар весь вспотел, а на глазах выступили слезы. Были ли они только от кашля и боли или же тут были и слезы от только что пережитого там, на палубе, — Оскар не смог бы и сам сказать...
Его кашель разбудил матросов. Они, зевая и сплевывая, сонно переговаривались:
Скоро Оскар все свои легкие за борт выхаркает.
Сидел бы на берегу! Мог в Сингапуре остаться!
Один дьявол, где матросу погибать, — в тепле или холоде!
Лучше в тепле, а в холоде кости успеют належаться.
Заткните поддувало, — зарычал кочегар, перевесившись через борт верхней койки. — Завели панихиду!
Он соскочил с койки и, налив из чайника в кружку тепловатой воды, протянул ее Оскару.
— Выпей. Легче станет!
«Легче станет!» — эти слова, как молот, ударили з уши Оскару. Разве ему может стать легче. Нет, ему никогда не станет легче, пока он не расскажет о том, что происходит на их судне. Но сделать этого Оскар не мог. Кто знает, может быть, среди матросов есть еще скрупы. Нет, он должен молчать, пока молчать. И молиться за Мэйла, за его спасение!
3
Капитан Барроу не спустился с мостика, когда к его транспорту «Юкон» водоизмещением в пять тысяч тонн подошла «Вега-1». Только большой оклад держал Барроу у Дайльтона. А вот когда выпадали такие рейсы, как этот, то они не только приносили хорошую награду от президента компании, но и приятно щекотали нервы. Правда, Барроу всегда это скрывал, и по его лицу трудно было прочитать, что творилось на сердце и в душе капитана.
Вот и сейчас, попыхивая голубым дымком, он стоял на открытом крыле мостика, положив руки на планшир. На черном сукне кителя золотом горели нашивки капитана дальнего плавания.
Барроу следил, как к борту дрейфующего «Юкона» пришвартовалось китобойное судно, и должен был отметить, что маленький капитан с лохматой, точно лошадиная грива, головой, умело это проделал. На палубе «Веги-1» толпились люди, очень похожие на бродяг. На них были изорванные шинели — русские, английские, японские, засаленные полушубки, кухлянки, гражданские пальто. Но у каждого за спиной висела винтовка, а у пояса — ножи, гранаты, пистолеты. Они смотрели на «Юкон», подняв заросшие лица с лихорадочно поблескивающими глазами, что-то кричали, размахивали руками. Когда с «Юкона» на «Вегу-1» был сброшен штормтрап, то вооруженные люди все ринулись к нему.
«Дикари», — подумал Барроу и поднес мегафон к губам. Его густой бас был хорошо слышен на обоих судах:
— На «Юкон» поднимаются только мистеры Бромсет, Комберг и Блюмгардт. Старпому проследить!
Он опустил мегафон. На «Веге-1» все заволновались. Оттуда доносились возмущенные крики. Они нарастали. Кое-кто на китобойце уже размахивал оружием. Барроу отвернулся и скользнул взглядом по морю. Серое, туманное утро изменило и цвет моря, сделало его тускло-синеватым. Невысокие, но размашистые волны раскачивались в какой-то монотонной пляске, то образуя водяные чаши с пенящимися рваными краями, то выстраиваясь частыми гребнями, вскинутыми к затянутому туманом небу.
