Когда я подошел к ней, яркий румянец удовольствия окрашивал ее обветрившиеся уже щеки. “Еще немного снега, солнца и ветра и эти бархатные щечки, этот гладенький лобик и особенно этот миленький изящный носик станут такими, что в мясном ряду их не заметишь”, – подумал я, рассматривая любимое лицо.
Пока я смазывал лицо девушки кремом, товарищи связали ослам ноги, одного за другим столкнули вниз, и полетели сами. Длинноухие скользили, вращаясь то так, то эдак. Юрка врезался в одного из них, в него врезался Бабек и к нашим ногам скатилась облепленная снегом кучамала из ослов и их смеющихся погонщиков.
За скальной грядой, трассирующей выходы мощного известнякового пласта, тропа, местами через овринги[60], спускалась к подножью последнего и терялась в оледенелых лавинных навалах, лежавших на уступе, образованном выходами другого известнякового пласта. Было ясно, что так просто мы их не минуем: оступись здесь и конечным пунктом для нас станет дно глубокого обрыва (мощность нижнего пласта была не меньше десяти-пятнадцати метров).
Мы решили не рисковать и проложить тропу по наиболее опасным участкам. У нас была лишь одна саперная лопатка, да еще охотничий топорик, а прорубаться надо было метров двести.
Работали мы до вечера без перерывов. Пока двое из мужчин рубили лед и снег, двое других отдыхали и перекусывали. Федя не принимал участия в сооружении тропы: его мутило от одного вида круто сбегающего вниз снежного ската, оплавленного солнцем, и к тому же обрезанного обрывом.
С конца проделанной тропы были уже видны черные камни осыпей и скальных развалов; за ними начиналось плоское дно трога, зеленевшее порослями молодой травы.
Первыми мы провели ишаков, потом женщин. Последним я повел Федю. Наш Сусанин отчаянно трусил, особенно на середине тропы, откуда можно было видеть, что начинается за нижним обрезом склона – крутой черный провал глубиной не менее десяти метров. Увидев, что ведомый объят страхом, я взял его сзади за полу пиджака и посоветовал идти обычным шагом и смотреть не вниз, а вперед...
– Иди ты впереди! – жалобно попросил он.
– Не трусь, Федя! Здесь не страшнее, чем в городе. Просто там ты ко всему привык и не боишься. Ни пера в пивной, ни дорогу на автопилоте перейти. Думаешь, мне не страшно? Страшно, но я дойти хочу... До костра. И горячего ужина и кружки с чаем. И иду к ним. По этой самой тропе. И ты иди к ним. Или к чему-то другому... И дойдешь, никуда не денешься!
– Нет, не смогу... – лицо Фредди белизной могло соперничать со снегом.
– Ну как знаешь!
Я проскочил вперед, хотя этот вольт был небезопасным ни для меня, ни для него и пошел. В правой руке у меня был топорик, им я время от времени врубался в склон, в левую же крепко, обеими руками, уцепился тяжело дышащий Федя. Его неуверенность понемногу передалась мне, тем более что он постоянно цеплял мои ноги своими.
Когда до конца тропы оставалось не более пятидесяти метров, Федя запнулся и мы вдвоем слетели с тропы. В падении он отчаянным движением успел ухватиться за капюшон моей штормовки, но тот, хлипко прикрепленный несколькими пуговицами, с треском оторвался. Я перевернулся на живот и с первой попытки врубился топором в снег. И боковым зрением “сфотографировал” подошвы сапог Фредди, улетавшего в пропасть... Потом скосил глаза вверх и в сторону и увидел Сергея. Он бежал по тропе к месту нашего дефолта. Остальные товарищи, оставшись на месте, хлопотали над Лейлой, лежавшей без сознания...
Сергей принес с собой несколько кусков вьючной веревки. Связав их в одну, спустил ко мне конец.
– Не удержишь! – сдавленно крикнул я. Вруби лопату, привяжи к ней!
– Времени нет! Ты долго не удержишься! – ответил Сергей.
– Беги за лопатой...
– Ну, держись тогда, сейчас принесу, – сказал он, пожав плечами. – Смотри, яйца не отморозь! Это тебе не с голой задницей на снегу сидеть...
Несомненно, подниматься и поднимать при помощи незакрепленного фала было обоюдно опасно: я мог стянуть с тропы спасителя или спаситель мог, спасая себя, выпустить его из рук. Но и с помощью закрепленной веревки подняться по оплавленному солнцем снегу было непросто: связанная из чего попало, она могла и не выдержать веса моего тела.
Так и случилось. Когда я прошел половину дистанции (около восьми метров), она лопнула, и я полетел вниз по второму разу. Но вновь успел врубиться.
“Теперь надо выкручиваться самому, – придя в себя, подумал я. – И слава богу...”
Свободной рукой я вынул швейцарский перочинный нож, подаренный еще Верой, раскрыл его зубами и хотел выдолбить упор для ног, но топорик выскользнул из обледеневшего снега...
Я не улетел в обрыв, я изловчился и нанес смерти остановивший ее удар. Нож на удивление вошел в снег глубоко и держал меня устойчиво. Так устойчиво, что я смог подтянуться и лечь грудью на его ручку. В таком положении мне нетрудно было вырубить освободившимся топором довольно просторную ступеньку. Став на нее, я начал делать следующую, повторяя вслух: Од-наж-ды смерть ста-ру-ха при-шла к не-му с ко-сой. Ее у-да-рил в ухо дро-жа-щею ру-кой. Я не говорил “ры-цар-ской”, потому что коленки мои мелко и неприятно дрожали.
Всегда так – вляпаешься куда-нибудь, каждое неверное движение – это смерть, а они дрожат. “Мы рубим ступени, ни шагу назад и от напряженья колени дрожат”. Пока я не услышал этих строк Высоцкого, мне казалось, что вся эта физиология происходит от личной трусости.
К моему удовольствию Сергей ничего не говорил и не советовал. Он, свесив ногу, сидел на тропе и спокойно курил. Конечно, в этой его позе чувствовалась бравада, но она выказывалась в мою поддержку (“плевая ситуация, я тысячу раз бывал в таких переделках и, вот, видишь, сижу, курю и закатом любуюсь”). Не можешь помочь – молчи, не суетись.
Минут через сорок, когда силуэты товарищей, маячивших у конца тропы, уже едва проглядывались в сумраке подступившей ночи, я подобрался к Сергею; он протянул мне руку и вытащил на тропу.
Еще через три минуты мы стояли рядом с товарищами. Бледность Лейлы была замена даже в опустившейся темноте. Я, как мог, успокоил ее, поспешно выкурил сигарету, и мы, кое-как прикрепив вьюки лентами, надранными из чехла Юркиного спального мешка, пошли вниз. У крупноглыбовых развалов подножья нижней известняковой гряды мы разделились – я с Сергеем отправился навестить останки Феди, а остальные ушли искать в долине пригодную для стоянки площадку.
Шли мы медленно, часто спотыкаясь о камни и кочки. И было отчего! Тьма, только-только вступившая в права, решила на радостях устроить смотрины ночной природе. По замыслу ее луна не торопилась с выходом на небесную сцену, сплошь засыпанную крупными, таинственно мерцающими звездами. Она лишь слегка подсвечивала самые верхушки горных кулис. И вот, представление началось! Яркий диск являлся неторопливо, степенно, великодушно давая нашим глазам вдоволь насладится чарующим изломом ночи. Он не спеша, с достоинством, завладел небосводом и тьма отступила, впиталась в природу и сделалась ее душой...
