Читаем без скачивания Операция «Людоед» - Андрей Троицкий

Севу Ватутина выпустили из пропускника с часовым опозданием. Стерн, не двигаясь с места, наблюдал из кабины, как молодой человек вышел из дверей вахты, спустился вниз по лестнице, прошел два десятка метров по асфальтированной дорожке, остановился, посмотрел на небо. Парень одет, как вокзальный бомж. Куцый пиджачок, из которого далеко высовывались худые руки, синие штаны в каких-то подозрительных пятнах, мятая рубашка, в руке целлофановый мешок. Сева медленно перешел дорогу. Автобус отвалил от остановки десять минут назад, следующего рейса ждать больше часа. Ватутин остановился у столба, поднял голову и стал изучать расписание. На его лице не было эмоций: ни радости от встречи с волей, ни разочарования. Видно, когда Сева отправлял отцу последнее письмо, просил приехать, не больно-таки рассчитывал, что батя сорвется с места и помчится к нему, прикупив по дороге спортивный костюм. Стерн взял пакет, лежавший на пассажирском сидении, открыл дверцу, выбрался из салона и неторопливо побрел к Ватутину, остановился в трех шагах от молодого человека. Ватутин наблюдал за незнакомцем насторожено, прищурив холодные серые глаза, словно ждал какой-то гадости.

– Ты Ватутин? – спросил Стерн.

– Возможно. А вы кто будете?

– Я товарищ твоего отца, – сказал Стерн. – Вместе работали в аэропорту Быково на грузовом терминале.

– Отца оттуда выгнали. По сокращению.

– А я не стал дожидаться, пока меня турнут, сам ушел, – Стерн одним глазом подмигнул Ватутину. – Меня зовут Заславский Юрий Анатольевич.

– Первый раз слышу, – ответил Ватутин.

– Но ты можешь называть меня просто Стерн. Для краткости.

– Как называть? Стерн это что, кликуха?

– Скажем так, псевдоним. Или прозвище. Я к нему привык.

Ватутин почесал коротко стриженный затылок. На блатного этот человек не похож, ни по прикиду, ни по повадкам. А кликуху имеет. Странно.

– Я про тебя много чего слышал, – сказал Стерн. – От отца. И фотографии твои видел. Но представлял тебя немного… Немного другим. Мне казалось, ты посолиднее, поплотнее.

– На хозяйских харчах не больно разжиреешь.

Ватутин большим пальцем показал себе за спину, на ворота колонии. Чтобы победить недоверие Ватутина, Стерн шагнул к парню, похлопал его по плечу. – Не грусти, все дерьмо для тебя уже кончилось. И протянул парню пакет с вещами.

– Зайди за остановку и примерь. В письме ты просил подобрать тебе кое-что из одежды. Тут шмотки. Полный комплект. Носи на здоровье.

– А где отец? Почему вы приехали, а не он?

– Потом все расскажу, переоденься. Старье, что на тебе, брось в пакет и оставь его тут, чтобы с собой не тащить.

Ватутин взял сумку, заглянул в нее. Действительно, новые шмотки, фирменные. Он недоверчиво покачал головой, словно отказывался верить глазам. Зашел за будку остановки, через пять минут вернулся. Теперь в Ватутине трудно было узнать зэка, который выписался с зоны четверть часа назад. В синем костюме «Найк» с сиреневыми и черными вставками, кожаных кроссовках «Пума» и синей бейсболке он напоминал теннисиста любителя.

– Ну, как? – спросил Ватутин.

– Уже лучше, – одобрил Стерн. – Может, вмажем? Ну, ради такого дела?

Ватутин показал пальцем на распахнутую дверь магазинчика.

– Еще успеем, – покачал головой Стерн. – Вон моя «Газель». Тут до Чебоксар полтора часа езды. Там найдем приличный кабак и посидим. Или у тебя другие планы? Ты отцу писал, что заочница ждет в Питере. Туда хочешь намылиться?

– Да нет у меня никакой заочницы. Никого нет. И планов тоже нет. Думал, откинусь, а там… Короче, на месте разберусь.

– Тогда садись в машину.

Чебоксары. 10 августа.

В полупустом зеле ресторана «Копытце» засиделись за полночь. Стриптиз здесь показывали только по выходным, а в будние дни выступали какие-то местные самородки певуны. Пробелы развлекательной программы компенсировали вполне сносные лангеты со сложным гарниром, свежая клубника и водка, чистая и прозрачная, как материнская слеза. Главное, здесь можно спокойно поговорить за жизнь, не опасаясь лишних ушей. Потому что кабаки, вроде этого, контрразведку не интересуют. Парни из ФСБ специализируются на прослушке «Интуриста». Правда, в последние полчаса мужской разговор остановился. А Ватутин, забыв о делах, не отрываясь, разглядывал анемичную певицу в серебряном платье с глубоким декольте. Глаза молодого человека лучились странным желтым светом, будто внутри его головы горела свечка, в рот набегала слюна, кадык на шее ритмично двигался. Певица была похожа на преждевременно состарившуюся и располневшую куклу Барби, обнаженные руки слишком дряблые, на шее, если присмотреться, увидишь морщинки. Бюстгальтера под платьем не было, но выставленная напоказ грудь не рождала у Стерна и намека на мужское желание. Впрочем, Ватутин смотрел на эту бабец совсем другими глазами. Ресторанная певичка казалась ему воплощением женственности и страсти, кажется, именно эту женщину он видел в эротических снах весь последний месяц перед выпиской. Стерн курил, дожидаясь, когда певица выдаст последнее звонкое «ля», и, наконец, уберется с эстрады. На ее месте появится развязный малый в синем с электрической искоркой костюме и красной артистической бабочке. Малый исполнял роль конферансье, травил анекдоты, пел пошлые куплеты, аккомпанируя себе на трехрядке. Главные слова были сказаны, серьезный мужской разговор по существу уже состоялся по дороге к Чебоксарам. Стерн рассказал Севе, что его отец скончался несколько дней назад, похороны прошли вчера на кладбище в Малаховке. По Стерну, выходило, что Василич был серьезно болен. Диагноз врачей оказался смертным приговором: рак печени с метастазами в брюшную полость. Случай запущенный, операция и химиотерапия тут не помогут.

Однако Василич умер не от рака, не под скальпелем какого-нибудь коновала. И хорошо. Потому что бог послал ему легкую смерть: ночью по бухому делу Василич не заметил, что крышка погреба поднята и, сорвавшись вниз, сломал позвоночник о ступеньку деревянной лестницы. Ватутин вытер ладонью пару скупых слезинок, приклеившихся к ресницам. «Но почему же батя не разу не написал мне о болезни?» – спросил он. «А ты на его месте как бы поступил? – вздохнул Стерн. – Сын на зоне. Чем ты поможешь?» Четверть часа молчали. Сидевший за рулем Стерн, вытащил из кармана несколько цветных фотографий, протянул карточки Ватутину. «Последние снимки живого Василича, – горестно вздохнул Стерн. – Он один сидит за столом, а на других карточках мы вместе сидим за бутылкой. Я часто к нему заходил в последнее время, чуть не каждый день. Лекарства покупал. А те, что нельзя было достать в Москве, заказывал знакомым летчикам, которые в Европу летают. Надеюсь, лекарства продлили его жизнь хоть на месяц». «Наверное, много денег ушло на эти пилюли? – спросил Ватутин. – Сколько я вам должен?» «А сколько ты сможешь отдать?» – усмехнулся Стерн. Ответить нечего. Ватутин вернул фотографии Стерну и сказал: «Возможно, мой отец был не лучшим человеком на свете. Но он был моим отцом».

…Наконец, певица отвесила несколько глубоких поклонов и ушла, волоча за собой шлейф серебряного платья.

– Я обещал твоему отцу, что позабочусь о тебе, когда его не станет, – сказал Стерн. – И нашел одно дело, на котором мы сможем хорошо заработать.

Ватутин напряженно молчал. Когда он находился по другую сторону забора колонии, он наметил пару дел, на которых можно срубить хоть кое-какие деньги. Но теперь обстоятельства изменились, умер отец. Значит, Ватутин младший может заработать законным способом: вступить в права наследника и продать дом в Малаховке. Вариант неплохой, верный. Но и здесь есть свои нюансы. Отдавать дом за гроши душа не лежит. Его нужно покрасить, отремонтировать, переклеить обои в комнатах, словом, придать товарный вид. Сейчас, когда каждая деревяшка в цене, на ремонт нужны немалые деньги. Да и лето уже на исходе. Не сезон для продажи загородкой недвижимости, потому что высокую цену можно набить весной, когда подмосковные дачи расходятся, как жареные пирожки. Но до той весны еще дожить надо. А на какие, спрашивается, шиши доживать? Машинально Ватутин сунул руку во внутренний карман куртки, нащупал справку об освобождении и усмехнулся.

– Заработать? – переспросил он. – Это сколько же? Штуку, две?

– Много, очень много, – ответил Стерн.

– Тысяч десять зеленых?

– Ну, скажем, тысяч четыреста. Или больше. – Четыреста тысяч долларов? – вылупил глаза Ватутин. – Наличманом? На двоих?

– Это будут твои деньги. Моя доля больше, и это справедливо.

– Мокруха?

– За мокруху такие бабки не платят.

– Что я должен делать? – Ватутин помотал головой. – Нет, я не то говорю. Я буду делать все, что вы скажете. Кроме того, с меня должок. Вы помогали отцу. Лекарства и все такое. Я свои долги не забываю, отрабатываю.

– Ладно, сочтемся, – ответил Стерн.