Не правда ли, знакомая песня? Сколько раз в последние годы мы слышали и про бессмысленное реформаторство, и про перемены ради перемен, и про пренебрежение благом человека в ходе проводимых преобразований…
Среди прочего, Сперанскому ставили в вину и то, что он, мол, действует по наущению и в угоду чужеземцам. Снова чувствуете аналогию? Точно так же Гайдара и его коллег кликушески упрекали, что они, дескать, пляшут под дудку американцев и Международного валютного фонда (бывало, упоминали еще и ЦРУ). Сперанского шпыняли за то, что он, мол, снюхался с французами, совершил государственную измену. И первая русская победа в начинавшемся тогда противоборстве с Наполеоном отмечалась не после Бородина и не после Тарутина, а в тот момент, когда был смещен и отправлен под конвоем в ссылку граф Сперанский.
“Весть о падении Сперанского разнеслась по всей России и вызвала всеобщее одобрение и восторг не только в столице, но и в провинции, – пишет историк Николай Шильдер. – Удаление ненавистного государственного секретаря вполне удовлетворяло желаниям огромного большинства русского населения, и свидетельства современников не позволяют сомневаться, что ссылку Сперанского торжествовали как первую победу над французами. Дух патриотизма и приверженности к правительству был пробужден и укреплен во всех сословиях…”
Как все это похоже на события последних лет! Человек, пытающийся установить мало-мальски разумный порядок в стране, погрязшей в хаосе и бардаке, становится не просто жертвой интриг со стороны соперников-политиканов, домогающихся власти, – это было бы еще понятно, – но превращается в объект всеобщих нападок. В нем видят источник всех зол. А когда он наконец падает под градом обрушившихся на него каменьев, это вызывает “подъем патриотического духа”. Вот уж действительно – умом Россию не понять. Тут в самом деле есть какая-то мистика. Словно бы какая-то неведомая Черная сила довлеет над нашей страной, над нашим народом.
Нередко кое-кто из “глубоких современных мыслителей” уверяет, что реформы девяностых годов шли так тяжело и медленно по той причине, что они были затеяны не снизу, а сверху. Когда я слышу подобные утверждения, мне хочется громко хохотать. Господи, да когда же на Руси хотя бы мало-мальски успешные реформы проводились не сверху?
Петровские преобразования потому и имели успех, что их всей мощью своей неукротимой энергии проводил сам император. Точно так же обстояло дело и с величайшим российским деянием XIX века – освобождением крестьян. Черепаший темп, тягомотность, непоследовательность российских реформ, проводившихся при Горбачеве и Ельцине, проистекали вовсе не из-за того, что они велись сверху, а как раз потому, что – НЕ С САМОГО ВЕРХУ. Горбачев и Ельцин, точно так же как Александр I, начиная свои преобразования, желали России чего-то такого этакого – чего, они и сами толком не знали. Тех же, кто знал, как Сперанский, как Гайдар, они поддерживали вполсилы, в треть силы. Да и то на первых порах. После же, когда находили это политически выгодным, спокойно “сдавали”. Родная стихия этих политических деятелей – постоянные колебания.
Главное, однако, в том, что и самые успешные российские реформы, проводившиеся С САМОГО ВЕРХУ, встречались в штыки Россией – той самой, которую умом не понять и аршином общим не измерить. И завершались они совсем не тем результатом, какой ожидался.
Взять то же освобождение крестьян, со всем тщанием подготовленное и осуществленное государем и его помощниками, в первую очередь Яковом Ростовцевым и Николаем Милютиным. Хотя это освобождение случилось в России опять-таки намного позже, чем в Западной Европе (мы ведь, говоря словами Гайдара, – “догоняющая цивилизация”), оно имело ряд преимуществ по сравнению с аналогичной реформой на Западе, – прежде всего то, что крестьяне были отпущены на волю вместе с землей.
Однако вскоре выяснилось, что жизнь получивших свободу крестьян не стала лучше. Все уперлось в “личности освобождаемых”. “…Пьянство, отсутствие нравственных качеств, необходимых для успешного хозяйничанья, склонность продавать землю, обеднение и обнищание, стремление бросать родные места и переселяться в другие местности с медовыми реками и кисельными берегами, – все это выяснилось с такою силою в первые двадцать лет после освобождения крестьян, что над всем этим нельзя было не задуматься самым серьезным образом”, – писал в 1901 году Ростислав Сементковский.
И снова возникает аналогия с сегодняшними временами. Смешные разговоры о “человеческом факторе”, зазвучавшие на заре перестройки, вроде бы давно заглохли. А зря. По мере продвижения ельцинско-гайдаровских реформ опять-таки наблюдалось массовое верчение головами в попытке заприметить где-нибудь эти самые медовые реки и кисельные берега. А поскольку таковых берегов и рек нигде не было видно, тут сразу же и наступало массовое охлаждение к свершаемым преобразованиям.
Недаром же наш любимый сказочный герой – возлежащий на печке Иван-дурак, который знает только один способ, как въехать в рай, – с помощью волшебного Конька-Горбунка либо такой же волшебной щуки.
Почти все то же самое сталось и с третьей великой российской реформой – реформой Петра Столыпина. К моменту, когда он ее начал, крестьянская община превратилась почти в такую же удавку, не дававшую воздуху ни хозяйству, ни человеческой личности, как крепостничество. Однако столыпинская идея о выделении хуторян-фермеров из общины самими же крестьянами в первую очередь и была с негодованием отвергаема. Хотя, казалось бы, им ли не радоваться возможности обзавестись собственным отдельным хозяйством, начать работать не на “мир”, где, как после и в колхозе, полно было лодырей, а на себя.
Вот как описывает князь Сергей Трубецкой крестьянскую реакцию на это нововведение. На его вопрос, выделился ли кто-нибудь из их общины (дело было уже в 1912 году), старики-крестьяне из соседней с имением Трубецких деревни отвечают: “Нет, не выделился. И ошибется тот, кто выделится”. – “А почему?” – “А потому, что палить его будем. Так уж решили – значит, не выделяйся!”.
“Палить его будем” – вот и весь сказ. Чем это отличается от того, как советские алкаши-колхознички подпускали красного петуха трудягам-фермерам? Не выделяйся. Не высовывайся. Живи, как мы.
Что касается отношений Николая и Столыпина, они – почти полная копия отношений Сперанского и Александра I: вначале – всяческая ласка и поощрение со стороны его величества, затем – полное охлаждение.
А под конец, в случае Столыпина, – еще и пуля. От благодарной России.
И все же в нас неизменно живет вера, что, даже пребывая в стоячем болоте, даже двигаясь вспять, обратно нормальному направлению движения, мы каким-то непостижимым образом способны далеко опередить другие-прочие страны и континенты. Не Гоголь ли первый поддержал нас в этой вере – посреди беспросветного николаевского застоя, посреди повествования обо всех этих бессмертных чичиковых, маниловых, ноздревых, собакевичах выкрикнул вдруг: “Русь, куда же несешься ты? дай ответ. Не дает ответа. Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо все, что ни есть на земле. И, косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства”.
Вот ведь как. Уже и догонять никого не надо. Сами все уступают дорогу. У нас свой особый путь, свой особый скок. И вот мы уже летим впереди всех. Даром, что в карете нашей засел примитивный аферист-шаромыжник.
Ах, как все это приятно для национального честолюбия! Как ласкает его! Ничего не делай и – знай себе лети. Но сказка про удалой полет русской тройки льстила также и недавним социальным эспериментаторам-коммунистам. Запутавшимся в лабиринтах своих эспериментов. Не случайно этот авторский монолог, это лирическое отступление так любили в советские времена. Помню, наизусть заставляли учить на уроках литературы (не знаю, как сейчас). Весьма кстати пришелся классик большевикам, пролагавшим свой особый путь. Как после выяснилось – путь в никуда.
За всю историю нашелся, по-видимому, лишь один русский человек, осмелившийся сказать своему народу резкую, обнаженную правду. Прямо в глаза. Вот эти слова, исполненные невыносимой боли, невыносимого страдания:
“…Мы, можно сказать, некоторым образом – народ исключительный (вот видите, исключительность все-таки в самом деле имеет место, не зря нам день-деньской поют про нее наши национал-патриоты. – О.М.). Мы принадлежим к числу тех наций, которые как бы не входят в состав человечества, а существуют лишь для того, чтобы дать миру какой-нибудь важный урок”.
“Исторический опыт для нас не существует; поколения и века протекли без пользы для нас. Глядя на нас, можно было бы сказать, что общий закон человечества отменен по отношению к нам”.
“…Обособленные странной судьбой от всемирного движения человечества, мы… ничего не восприняли… из ПРЕЕМСТВЕННЫХ идей человеческого рода”.
