Читаем без скачивания Марий и Сулла - Милий Езерский

Сулла усмехнулся:

— Если ты выдашь мне все царские корабли, то я обязуюсь сохранить за Митридатом Понтийское царство.

Побагровев, грек с негодованием крикнул:

— Ты шутишь или насмехаешься над нами?

— Молчи, раб! То, от чего ты, побежденный, отказываешься, посмеешь ли предложить мне, представителю Рима, победителю Афин, Херонеи и Орхомена?

Архелай молчал, потупившись.

— Если ты договоришься со мной, — продолжал Сулла, — то я вознагражу тебя золотом и прикажу отсыпать тебе столько динариев, сколько ты будешь в силах унести. Ты умен и должен понять, что счастье Митридата закатилось, и когда ты вернешься к своему царю, он не пощадит тебя, обвинив в измене. Говорят, твоя жена — наложница Митридата (грек сжал кулаки, лицо его исказилось), поэтому ничто тебя не связывает больше с Понтийским царством.

Архелай, тяжело дыша, взглянул на Суллу:

— Твои условия?

— Царь должен отказаться от всех завоеваний, совершенных с 665 года от основания Рима, и я признаю понтийские владения; он получит титул друга и союзника римского народа; покроет мои военные издержки, уплатив мне две тысячи талантов; выдаст семьдесят военных кораблей, с гребцами и пятьюстами лучников; заплатит жалованье и доставит съестные припасы этим людям; обменяется со мной пленниками, заложниками, воинами-перебежчиками и беглыми рабами; объявит всеобщее прощение от имени Рима всем греческим городам Эллады и Азии, поддерживавшим его дело. Кроме того, — продолжал Сулла, видя, что Архелай морщится, — ты обязан немедленно вывести из Халкиса и иных местностей свои войска и выдать мне часть кораблей, пока не прибудет твой брат Неоптолем из Азии. Согласен?

Архелай молчал.

— В награду я обещаю тебе личный титул «друга и союзника римского народа». Я не сомневаюсь, что сенат утвердит его. И ты станешь неприкосновенным. Я видел твою храбрость в Пирее и дарю тебе, как лучшему военачальнику, имение в Эвбее и десять тысяч плектров прилегающей к нему земли. А для того, чтобы сделать тебе приятное, я нарушу наш договор и прикажу отравить твоего личного врага Аристиона… Согласен?

Архелай кивнул.

— А теперь будем добиваться вместе, — заключил Сулла, — утверждения царем нашего договора.

Весть о мирных переговорах с понтийцами возмутила легионы.

— Рим никогда не складывал оружия, не уничтожив своего врага, — роптали военачальники, — а император ведет переговоры с убийцей ста тысяч римских граждан!

Недовольны были и легионарии, — они ожидали богатой добычи, надеясь на грабеж азиатских и понтийских городов, — и хмуро встречали полководца, возвращавшегося из Делиона.

Сулла сразу заметил настроение воинов, но притворился веселым, скрыв свое беспокойство.

Он подозвал Базилла, шепнул:

— Трибун, извести военачальников, чтобы построили войска у претории.

И когда легионы, выстроившись, ожидали императора, он вышел к ним и сказал:

— Я рад видеть вас, непобедимые римляне! Участники взятия Афин и Пирея, орлы, взлетевшие над скалами и горами Херонеи и Орхомена, доблестные бойцы, увенчавшие себя бессмертными победами, вы жаждете еще битв и счастливого возвращения на родину. Но битвы еще будут, а ропот ваш несправедлив… Чего вы хотите? Войны с Митридатом? Да знаете ли вы, что для того, чтоб окончательно уничтожить понтийского царя, нужно еще несколько лет борьбы и невероятного напряжения сил? Хотите еще десять лет воевать в Азии? Но кто из вас тогда вернется на родину? Подумали вы об этом? Рим не поможет нам ни войсками, ни деньгами, наоборот, популяры выступят против нас, и нам придется бороться с римлянами и с понтийцами. Выдержим ли мы? Вернется ли хоть один из вас в отечество?

Воины молчали. Возглас Базилла всколыхнул их.

— Мир, мир! — кричал трибун. — И скорее в Рим! Император позаботится о нас на родине. Он…

Ему не дали договорить.

— Мир, мир! — подхватило несколько человек.

И вскоре тысячи голосов загремели вокруг претории:

— Веди нас, император, веди! — Сулла поднял руку:

— Воины, в Италии нас ждут жаркие бои, но на родине, где слышится римская речь и светит наше, италийское солнце, сражаться и умирать сладостнее, чем на чужбине. А кого сохранят боги живым, тот станет самым почитаемым человеком в отечестве!

Распустив легионы, он вошел в шатер и, сев на ложе, задумался: «Если Митридат договорится с Фимбрией — я пропал: оба они бросятся, как псы, на меня… А я должен сохранить свои легионы для римской олигархии — это наша последняя надежда. Лучше пожертвовать благом республики ради блага патрициев и сената, и если Митридат утвердит делионские переговоры — я получу мир, корабли и деньги, подавлю внутреннего врага, более опасного, чем внешний. Уничтожить Митридата хорошо, а повесить Цинну и Карбона — лучше».

Дни и недели пролетали незаметно. Не доверяя Митридату, Сулла разослал разведчиков и соглядатаев, чтобы знать о положении неприятеля…

Посольство Митридата, прибывшее в римский лагерь, объявило Сулле о согласии царя на все делионскме условия, кроме двух: выдачи семидесяти кораблей и очищения Пафлагонии. Было ясно, что царь нащупывает, с кем выгоднее договориться — с Суллой или с Фимбрией, и император был в большем затруднении. Но события, происшедшие в Азии, помогли ему: Пергамское царство было осаждено с двух сторон — на севере Фимбрией, а на юге Лукуллом.

Имея несколько памфильских и много родосских кораблей, Лукулл (ему помогал искусный наварх Дамагор) нападал на понтийцев, и когда римские суда вошли в Питанейские воды, Митридат отступал уже перед Фимбрией.

Вести о победах Фимбрии, действовавшего с молниеносной быстротой, поразили Суллу:

«Как жаль, что этот храбрый наглец не с нами! Мы бы давно кончили с Митридатом!»

Царь укрылся в Питанее, и Фимбрия просил Лукулла помочь ему осадить Митридата с суши иморя. Но Лукулл, больше аристократ, чем патриот, велел ему ответить: «Со злодеем, приверженцем Мария и убийцей консула Флакка, не буду иметь дела». И хотя вражда полководцев дала возможность царю бежать в Митилену, Лукулл не сожалел, что отказал Фимбрии в помощи.

V

Сулла и Лукулл соединились в Геллеспонте. Глядя на многочисленные корабли, приведенные квестором, Сулла, улыбаясь, пожимал ему руку.

— Друг, — говорил он, — как я рад увидеться с тобою! Расскажи, где ты был, что делал…

— Не осуждай меня, император, за опоздание, — вздохнул Лукулл, — боги свидетели, что я сделал всё, чтоб помочь тебе… Был я на Крите, в Кирене, подвергся нападению пиратов, потом отплыл в Александрию, где Птолемей Латир принял меня как царя, но в кораблях отказал, не желая вмешиваться в борьбу. Дав мне доКрита охрану из нескольких военных кораблей, он…

— Но эти корабли…

— Это памфильские и родосские… я начал опустошать берега Азии и возбуждать города против Митридата. Хвала богам, что это мне удавалось…

Они беседовали до полуночи на палубе в присутствии наварха Дамагора.

На другой день Сулла получил известие, что Митридат желает увидеться с ним и дожидается его между Абидосом и Илионом.

Переправившись через пролив с четырьмя когортами и двумястами всадников, Сулла направился к Дардану, развалины которого четко выделялись впереди. Не доезжая, он остановился перед шатром, окруженным многочисленной пехотой, конницей и колесницами, вооруженными косами.

«Царь хочет перевесом в силе вынудить меня пойти на уступки, — подумал Сулла, — но — клянусь Геркулесом! — я уже достиг крайней границы: дальше находятся честь Рима и мои нужды, через которые переступить невозможно».

Митридат поспешно вышел из шатра. Великан, в желтых персидских штанах и тиаре, усыпанной драгоценными камнями, с широким мечом у пояса, он удивил полководца своим величественным видом.

Не глядя на проконсула, он отпустил движением руки приближенных и спустился в долину. Сулла последовал за ним.

Остановились. Митридат, взглянув на римлянина, первый протянул руку, но Сулла удержал свою и спросил:

— Вижу ли перед собой друга или врага? И если — друга, то принимает ли великий царь делионские условия безоговорочно и без изменения?

Митридат молчал.

— Я не понимаю, царь, твоего молчания. Говорят побежденные, а победители молчат…

Митридат вспыхнул и стал рассказывать о своих прежних победах, о народах, жизнь которых он хотел улучшить, но Сулла прервал его:

— Царь, я слышал о твоем красноречии и вижу, что оно не преувеличено. Но самые красивые слова — ничто перед действительным положением. Ты виноват во многом: бесчисленные козни против Рима, резня ста тысяч римских граждан — разве этого мало?.. Так ответь жжем не, царь, чистосердечно — да или нет?

— Да, — медленно выговорил Митридат, и в его прищуренных глазах мелькнула насмешка.