Неприятный гул в ушах постепенно стихал. Но мир не восстанавливал своего привычного спокойного лика: напротив, листва в высоких окнах становилась ядовито-зеленой, звуки в гулком зале оглушали, краски резали глаз, а ароматы притираний не витали легкими облачками, а окутывали удушающей пеленой.
Тивиад, которому надоело всматриваться в каменное лицо своего прорицателя, с усилием поднялся по двум ступеням и уселся в высокое кресло с резной спинкой. Откинулся и с удовольствием вытер мокрое от пота лицо огромным шелковым платком. Посторонний, чудом попавший в Малый зал, мог подумать, что правитель только что обежал по границе все свое немалое княжество.
– Ну что ж, раз ничего плохого в мире еще не произошло, приступим к привычным делам.
Он трижды хлопнул в пухлые ладоши. В зал, низко кланяясь, вошли советники дивана – не менее тучные, чем их повелитель, но чуть более подвижные.
«Суетливые крысы…» – с непонятной для себя злобой вдруг подумал Руас.
Хотя отчего было так гневаться? Этих господ он наблюдал годами. И годами же поражался их непроходимой тупости вкупе с непомерными желаниями. «Ухватить кусок побольше… И утащить в нору, чтобы там с чавканьем сожрать…»
– Ну, что молчите, олухи? Я жду решений дивана!
Советники стали переглядываться. Какие решения желал услышать султан, было неясно – ибо он не задал еще ни одного вопроса.
– Решений, повелитель? По какому из насущных вопросов? – наконец решился подать голос первый советник дивана. Этому уже можно было быть достаточно смелым, ибо все девять десятков лет без ошибок читались на его морщинистом лбу и обширном чреве!
– По всем! По всем, унылые бездельники! Ну, что уставились?! Кто работать будет? Я один за вас за всех?
Изумленное молчание было ответом на крики султана. Изумленное и несколько ошарашенное – ибо султан, конечно, нисколько не заботился о процветании страны и диван традиционно собирал по утрам для ленивого восклицания пустых славословий и тягучих разговоров ни о чем.
Однако Тивиаду, похоже, было мало. Огромным своим животом он развернулся к Ахмад ад-Дину, почтительному визирю, и заорал уже ему:
– А ты что застыл, пустой тюрбан? Что морщишься? Сказать нечего? Бездельник – никакой помощи от тебя. Ни здесь, в стенах дворца, ни даже у себя дома… Да и кому ты можешь дома помочь, никчемный пустой халат? Даже жены не завел… Аллах всесильный и всевидящий! И кого я приблизил к своему трону?! Бездельников и лжецов, наушников и карьеристов…
О, это была чистая правда. Но отчего вдруг сейчас султан решил вывести всех на чистую воду?
Руас взглянул в лицо визиря – оно постепенно наливалось чернотой. Ахмад ад-Дин, каким бы сдержанным за годы службы ни стал, сейчас почувствовал, как его накрывает волна ненависти. Тивиад опять разбередил старую рану, которую собственноручно нанес визирю, забрав в гарем его единственную возлюбленную. Прошло уже почти двадцать лет, но рана болела так же, как и тогда.
Ахмад молчал, стараясь сдержать крик. Он должен молчать, не по чину ему перебивать султана даже тогда, когда тот орет, как ошпаренный ишак. Визирь, чуть склонившись в поклоне и стараясь загнать обиду в самый дальний уголок души, почтительно произнес:
– Простите, мой господин, что возражаю вам. Но мы просто не смели начать… ибо всегда первое слово в диване принадлежит повелителю… Столетиями сей закон был непреложным для каждого из нас. Вот потому и немы твои почтительные слуги…
– Ты будешь мне перечить, ничтожный? Может быть, мне спросить совета вот у него, – тут Тивиад ткнул толстым пальцем в безмолвного Руаса. – Или вон у него? – Теперь султан указывал на стража в дальнем конце зала. – Или вообще у дворцового лекаря?
Руаса охватывал страх. Он уже начал понимать, что происходит. И страшился этого своего понимания – ибо тот мир, который еще так недавно казался ему простым и понятным, в единый миг переменился. Более того, колдун чувствовал, что внезапно ушла из его души вся радость, радость, которую он обрел лишь недавно и которую столь тщательно лелеял.
Ахмад хотел, о нет, мечтал выслушать слова Тивиада так же, как Руас-звездочет, – не моргнув глазом. Но ему это не удалось. Не удалось сегодня, ибо внезапно все унижения и оскорбления, которые он терпел от султана, вся брань властелина и вся его лень всплыли в памяти обычно сдержанного визиря.
– Да потому, плешивый ты баран, что ты ни слова не сказал! Слышишь ты, пустое брюхо?! Если не слышишь, могу повторить!
Теперь в изумлении застыл Тивиад. Перечить ему? И кто? Никчемный сморчок, у которого не хватило даже смелости удержать свою любимую подле себя! Человек, который два десятка лет терпел обиды, вдруг заговорил…
– Ступай, ишак, – отдуваясь, чуть слышно проговорил Тивиад. – С тобой я разберусь позже. А вы что застыли, тупицы?! Пошли все вон! Во-он!
Ахмад, прикусив губу, поклонился и даже сделал шаг прочь. Но только один шаг. А потом развернулся на каблуках, легко преодолел ступени помоста и с размаха отвесил султану звонкую пощечину.
Вот теперь окаменели все – и советники дивана, и без того ошарашенные всем происходящим, и Руас-звездочет, и даже сам несчастный султан, которого последний раз били младшие сестры долгих пять десятков лет назад.
Визирь, похоже, столько сил вложил в свой удар, что на пухлой щеке султана отпечаталась не менее пухлая ладонь его слуги. Тивиад открыл рот, чтобы закричать, но всего через мгновение благоразумно закрыл, опасаясь новых, не менее оскорбительных побоев. Тем более оскорбительных, что нос, разбитый наглой девчонкой, все еще давал о себе знать.
Визирь вновь развернулся. И, не говоря ни слова, вышел. Звездочету отчетливо было видно выражение его лица: боль и ярость боролись в глазах всегда почтительного Ахмада. И это открыло Руасу истину, которой он боялся взглянуть в глаза. Глупая девчонка добралась до скалы. Более того, она нашла и заповедную дверь, и даже не менее заповедный ларец…
«Или кто-то из негодяев слуг подсунул ей нужный ключик…» – Волна ярости накрыла и мага.
Руас готов был уже броситься прочь, но голос Тивиада остановил его.
– Ну, что застыли, глупцы?! Не видели, как дают по морде повелителю и властелину?! Что замерли! А ну, хватайте шпаги и сабли… И что там еще есть у стражи… Да все ловите презренного, который поднял руку на наше царственное величество! Да живее, твари!..
Звон десятка сабель был ему ответом – стража действительно пустилась в погоню за визирем. Сколь она будет успешна, Руас не знал. Да и не хотел знать. Ибо сейчас его беспокоило совсем иное: в мир вернулась пустая воинственность. Злобная и бессмысленная, упивающаяся победой ради самой победы и не считающая жертв.
