Читаем без скачивания Львиное сердце. Под стенами Акры - Пенман Шэрон

— Да... Он был очень мил.

Джоанна с трудом спрятала улыбку, подумав, что первый и единственный раз слышит это слово в применении к Ричарду.

— Рада узнать это, дорогая.

— Он сказал, что к лучшему, если этого не случится до того, пока мы не вернемся благополучно в наши домены, потому как тут слишком опасно. Муж прав, разумеется, и для меня большое облегчение, что он не винит меня. Просто... просто это так много значит, Джоанна. Каждая женщина хочет ребенка, но для королевы это вдвойне важнее. Что может быть хуже, чем неспособность дать Ричарду столь необходимого наследника?

Джоанна промолчала, но Беренгария уже научилась читать по липу золовки.

— Ох, Джоанна, мне так жаль! Сможешь ли ты простить меня!

— Тут нечего прощать. Знаю, ты не намеревалась бередить мою рану. Мой сын умер, и да, это боль, которая никогда не исцелится полностью. Но у меня были годы, чтобы научиться жить с ней. Это часть моего прошлого. Не сомневаюсь, в свое время Ричард найдет мне подходящего мужа — предпочтительно бы христианина, — добавила молодая женщина с легкой улыбкой. — А когда это случится, у меня будут другие сыновья. Как и у тебя, дорогая сестренка. И я очень-очень верю в это. И хочу, чтобы ты тоже верила.

Она наполовину ожидала, что невестка разбавит безапелляционность этого утверждения осторожным «дай Бог». Но Беренгария удивила ее.

— Я хочу верить, Джоанна, и постараюсь. Но почему же этого не происходит? Как может Всемогущий отказывать в сыне и наследнике человеку, которому предначертано освободить Иерусалим от неверных?

Джоанна открыла рот, но закрыла снова. Во время одного из последних своих наездов в Яффу Ричард рассказал ей о постоянных раздорах с Гуго Бургундским и французами и признал, каким усталым и отчаявшимся ощущает себя иногда. Поделился даже сомнением, что Иерусалим вообще можно взять силой и что единственный их шанс вернуть Священный город — это пойти на сделку с Саладином. Брат согласился, что этот шаг будет плохо воспринят армией, что его люди будут жестоко разочарованы, если не сумеют отбить Иерусалим. Ей подумалось теперь, не разделит ли его собственная жена это жестокое разочарование. Джоанна решила было предупредить его, но передумала, так как с какой стати добавлять к непосильной ноше забот, которую приходится ему тащить, еще одну?

После Рождества Ричард переместил свою штаб-квартиру в Байт-Нуба, что лежит всего в двенадцати милях от Иерусалима. Зимняя погода не давала продохнуть, но стычки продолжались. На третий день нового года Ричард угодил в засаду к сарацинам, но те бежали, узнав его штандарт. Вскоре после этого он препроводил сестру и жену в более безопасную Яффу. К этому времени Львиное Сердце убедился, что наступать при подобных обстоятельствах на Иерусалим будет безумием. И по возвращении в Байт-Нуба столкнулся с открытой оппозицией.

Встреча состоялась в королевском шатре во время очередной снежной бури. Вой ветра создавал зловещий аккомпанемент к сердитым голосам. Едва подняв тему об отступлении, Ричард подвергся атаке французских союзников, обвинявших его в предательстве святой цели. Намеренный сдерживать темперамент, король пытался умерить их пыл доводами, казавшимися ему неопровержимыми.

— Посмотрите-ка сюда, — потребовал он, указывая на расстеленную на столе карту. — Нарисовать ее я попросил человека, лично знакомого с городскими укреплениями. Стены Иерусалима имеют более чем две мили в окружности и охватывают территорию в двести с лишним акров. У нас недостаточно воинов, чтобы надежно запереть город. Наши силы будут растянуты настолько, что турки смогут устраивать вылазки и прорывать линию в любом угодном им месте. Саладин готовится к многомесячной осаде, поэтому, осмелюсь предположить, провизию заготовил в избытке. Нет у врагов и недостатка в воде — цистерны наверняка полны!

С этими словами он сердитым, ироничным жестом указал на стенки шатра, раздувающиеся с каждым очередным напором бури, накрывшей Байт-Нуба.

— Даже будь у нас армия вдвое многочисленней, было бы безумием затевать осаду в такую непогоду! — закончил Ричард.

— Поверить не могу, что ты снова уклоняешься! — Гуго Бургундский бросил презрительный взгляд на карту и тряхнул головой: — Мы ведь в двенадцати милях от Священного города. Всего в двенадцати милях!

— Наши люди зашли так далеко не для того, чтобы поджать хвост и обратиться в бегство. — Епископ Бове даже не утруждал себя взглядом на карту, предпочитая не сводить осуждающего взора с Ричарда. — Зачем принимал ты крест, если не собирался сражаться с врагами Господа?

Генрих и Андре оба вскочили. Но в кои веки анжуйский характер не вспыхнул. Ричард даже не пытался защищаться, сознавая полную бесполезность затеи. Кровь Христова, как он устал от всего этого! Можно говорить что угодно, его все равно никто не услышит. Создавалось впечатление, что и не минуло с тех пор четыре месяца и они до сих пор в Яффе, продолжая тот же самый спор и напирая на одни и те же аргументы.

Но Ричард ошибся — это не был повтор стычки в Яффе. Поначалу Гуго Тивериадский держался на заднем плане, но теперь пробился к центру шатра.

— Нелепо обвинять английского короля в недостатке желания сразиться с сарацинами, — язвительно бросил он. — Будь я убежден, что ты сам веришь в это обвинение, господин епископ, то счел бы тебя страдающим от хвори, поражающей ум. Кто благополучно довел нас до Яффы? Кто выиграл битву при Арсуфе? Не ты, милорд епископ, и не ты, милорд герцог. Зачем нам без конца тратить время на эти мелкие свары, вместо того чтобы обсуждать действительно важные проблемы? Способны мы взять Иерусалим?

Когда французы попытались его перебить, Гуго предупреждающе вскинул руку.

— Нет! Клянусь Богом, вы меня выслушаете! Некоторые из вас употребляют слово «пулен» в качестве оскорбления, по крайней мере, за нашей спиной. Так вот, я горжусь тем, что я пулен. Мне куда больше известно о сражениях в Святой земле, чем людям, всю свою жизнь проведшим на жирных, зеленых полях Франции. И мой ответ — нет. Мы не способны овладеть Иерусалимом. Быть может, вы обвините и меня в нехватке желания победить в этой войне? Здесь мой дом, не ваш, и после того как вы вернетесь в родные земли, я останусь тут и буду до конца биться с врагом, который тоже никуда отсюда не уйдет.

— Мы не сомневаемся ни в крепости твоей веры, ни в доблести, — возразил Гуго. — Но нам нельзя сдаваться — до Иерусалима осталось рукой подать!

— Нет, милорд герцог, это не так. — Гарнье Наблусский спокойно сидел на сундуке, скрестив на груди руки, но голос его раздавался по всему шатру — великий магистр госпитальеров привык повелевать людьми. — Трудности, с которыми мы столкнулись в сентябре, остались неразрешенными. По-прежнему существует угроза, что наши линии снабжения будут перерезаны Саладином, и тогда мы окажемся без припасов в неприятельской стране, зажатые между войском султана и гарнизоном Иерусалима. С последнего нашего спора ничего не изменилось, стало только хуже. Наша армия ослаблена болезнями и дезертирством, вдобавок сейчас разгар одной из самых суровых зим на моей памяти. Война в Святой земле не даром зависит от времени года — чтобы убедиться в этом, достаточно высунуть нос из шатра.

Прежде чем кто-либо успел возразить, великий магистр тамплиеров выступил в поддержку Гарнье. Робер де Сабль заявил, что даже если крестоносцам удастся каким-то образом захватить Иерусалим, у них не получится удержать город, потому как все участники похода, приехавшие из других стран, сочтут свою клятву исполненной и уедут.

— Мы ставим на кон гораздо большее, чем жизни наших людей. Речь идет о судьбе королевства, потому как, если армия потерпит второе поражение вроде Хаттина, Утремер будет обречен. Предлагаю отступить к побережью и отстроить Аскалон, как и предлагал нам в сентябре король английский.

Французов эти доводы не убедили. Они разъярили всех тамплиеров, назвав Робера де Сабля марионеткой Ричарда, поскольку магистр был вассалом английской короны. А возражения госпитальеров и пуленов отмели в сторону под тем предлогом, что священная война вовсе не чета любой другой. Бог хочет, чтобы крестоносцы осадили Иерусалим, настаивали они, и он вознаградит их, даровав победу. Эти самые аргументы принесли французам перевес в Яффе. Но в ту холодную январскую ночь в Байт-Нуба вышло иначе. К огорчению подданных Филиппа, собратья-крестоносцы не стали в очередной раз отвергать воинский опыт и искусство в пользу слепой веры. Было решено, что армия не станет пытаться брать Иерусалим сейчас, а отойдет и встанет на развалинах Аскалона с целью отстроить город и грозить оттуда главной опоре Саладина — Египту.