Лесана смотрела, как глаза бабки туманятся от воспоминаний, и думала о том, сколько креффов и просто выучеников выпестовала старая наравне с наставниками. Сколькие еще сиживали в этой каморке? Скольких приводила она сюда за утешением? И казалась ей Нурлиса едва ли не духом самой Цитадели…
– Так вот, отмыла кое-как. Пока патлы стригли, его двое выучей взрослых держали, и то я едва с куском кожи ему волосы не отмахнула – так орал и вертелся. Донатос тогда сразу сказал: мол, парня надо бить, раз такой дураковатый. Нэд бить не велел, за ухо к себе отвел. Уж о чем они там говорили, не знаю. Но Клесх после этого спокойнее стал. Видать, Глава объяснил ему, что за стенами Цитадели каши нет, а вот Ходящих – видимо-невидимо. Но все равно с парнем время от времени припадки случались. То на одного кинется, то на другого. Он здесь самый молодший был. Кто поумнее, с ним не связывались, чего с полудикого взять? А иные, наоборот, любили подначить да растравить. А Нэд не знал, куда его деть. Учиться он со всеми учился, но дите же полудикое, к порядку не приученное – то заснет посередь урока, то сбежит. Ловили его, пороли. По-всякому снимали стружку. Да вот беда – он рано в силу вошел. Дар в нем проснулся поперед ума. Однажды в драке едва не убил послушника колдунов. Чего уж они там не поделили, может, Майрико…
– Майрико? – Глаза девушки распахнулись, и она подалась вперед.
Нурлиса про себя усмехнулась. А разве скажешь, что вчера еще девка бревном лежала, ни на что внимания не обращая?
– Майрико, – кивнула она. – Клесх вокруг нее лисом ходил; не гляди, что девка на три года старше, зато красоты диковинной. Сколько он шишек за это насобирал… Она хороша была, не то, что ныне – оглобля страшная. Ее бы многие парни на сеновал затащить рады были, когда она в пору вошла. Дак чего я говорила-то?.. А, ну вот, Дар в Клесхе рано проснулся. А совладать он с ним не умел. Креффом у него был, по-моему, Мораг. Ты его не знаешь, он погиб лет восемь назад. Так вот. Мораг с ним намучился. Как сейчас помню – придет сюда, сядет у печки, глаза закроет и говорит мне: «Удавлю стервеца, как есть удавлю, всю душу вымотал». Вроде и сила в парне немалая, a управлять он ею не может. Плещет она из него, как помои из поганого ведра – всех замарает, кто рядом ни есть.
Бабка встала, подбросила в печь поленце, пошуровала кочергой и вернулась обратно на скамью.
– Чего я уж говорила-то?
– Про помои, – напомнила Лесана.
– Какие еще помои? Про Клесха я рассказывала. Тьфу, дуреха, совсем ты меня не слушаешь. Ну так вот. А Донатос однажды возьми да и скажи: мол, парень оттого силой швыряется без ума и подчинить ее себе не может, что с места рвет, а удила закусывать не приучен. Ну, или иначе как-то сказал, я уж не помню. И посоветовал, ежели Клесх провинится, то пороть не его, а Майрико. Рэм, наставник ее, говорят, аж задохнулся, но Нэд рукой махнул – мол, так тому и быть. Девка – целительница. До смерти не запорют, а парень, может, в ум войдет.
У слушательницы глаза были как плошки. Нурлиса поправила на голове платок и замолчала. Ждала, когда у девки иссякнет терпение. Случилось это быстро, едва не через пару мгновений.
– Ну а дальше-то что? – спросила послушница.
– А что дальше? Дальше Майрико пороли, а Клесх потом, как собака, под дверями ее сидел – виноватый, аж серый весь.
– Разве тогда можно было выученикам любиться? – запоздало опомнилась девушка. – Разве дозволяли?
– Не дозволяли, но и мешать не мешали. Блюли только строго. Девок в Цитадели всегда по пальцам пересчитать можно было. А парней – полно лукошко. Да и народ они такой… Не всегда головой думают. Могут и обидеть. Но не об том речь. Так вот. Раз Майрико выдрали, два, три…
– Да что ж он, постоянно, что ли, дрался? – не поняла Лесана. – С кем все ратился-то?
– Да со всеми. Говорю тебе, Дар в парне рано проснулся, а ума не было. Дома-то растили его, как сорную траву, то ли отец, то ли дядька, ничего в голову не вкладывали – ни почтения к старшим, ни порядку. А ежели и учили, так, видимо, кулаком в брюхо. Я сразу сказала – дите забитое, даже и не дите, зверина злобная. Да и Донатос с ним в пути не нежничал, у этого кровососа терпения сроду не было. Ну и каков будет человек, если с малолетства его лупцевать? Чуть что не так – он сразу с кулаками, и не глядит, на кого. А сколько тут над ним насмешников было? Это уж потом старались не задевать, а по первости…
Лесана кусала губы. Она так и видела затравленного мальчика, который за всю жизнь не знал ни добра, ни ласки.
– Что ж они, как звери какие… – покачала выученица головой.
– Звери? А как еще его учить было? Ни человек, ни полчеловека, в любой миг взвиться может, как пламя, и такой пожар устроить, что не погасишь. Учили его с собой справляться, – строго сказал Нурлиса.
И снова девушка покачала головой:
– Что ж слова-то ласкового никто не молвил? И скотина безмозглая слово доброе понимает, а он дитем все же был.
Бабка усмехнулась:
– Некому было его ласкать, голуба моя. Майрико и та его боялась. Ну и вот, он бедокурил время от времени, но все же реже, а ее пороли. Пока не прознал он, кто это выдумал. А как прознал (уж откуда – не спрашивай, не знаю), пришел в мертвецкую, где Донатос с выучениками занимался, и устроил там… Хорошо хоть Морага позвать успели. Он их и растащил. Клесх, по счастью, с пустыми руками пришел. А у колдуна нож при себе был. Этим ножом он его и пырнул. Да еще головой об стол приложил. Метка-то у него на щеке с той поры осталась – Донатос его рожей по каким-то крюкам провез.
Девушка боялась пошевелиться, даже дышала через раз.
– А как же Донатос его побить смог? – спросила она то самое главное, что ее занимало.
– Да просто. – Бабка хотела добавить – мол, так же, как тебя, но вовремя прикусила язык. – Клесху же всего четырнадцать было – ума, как у галки. Он когда вбежал, сперва орать начал – мол, ты да я, да я тебя… А Донатос волчище матерый, станет он глазами хлопать? Поэтому, когда парень ударил, он к отпору готов был. Нож в него метнул. Когда железо в тело втыкается, много не навоюешь. Вот с той-то поры нелюбовь у них обоюдная. Клесха тогда Ихтор выхаживал, он только-только обучение закончил. Так вот, Ихтор сказал, голова у парня повредилась от удара. Мозги перетряслись. Он колодой лежал. Потом, когда выходился, говорил даже с трудом, так его приложило. Донатоса Нэд после этого на два года в сторожевую тройку запрятал, не поглядел, что тот уже креффом был. То ли он так колдуна от Клесха спасал, то ли Клесха от колдуна – я уж и не знаю. Но наставник твой с той поры сильно переменился. Видать и впрямь мозги перетряслись. Речь у него долго трудной была, но потом выправился. И припадков почти не случалось более. Майрико за ним опосля этого ходила как привязанная. Они бы красивой парой были, если бы не рожа его. Ну, вот так все и случилось.
Лесана шумно вздохнула и спросила с долей разочарования:
– Это что же, после этого Клесх в Цитадели не в чести?
Нурлиса моргнула:
– Это кто тебе такое сказал?
– Ихтор.
– Болтун твой Ихтор. Нет, не только после этого. Ну, все, хватит языком молоть, спать ложись. А я вон на печь полезу, а то совсем околела…
С этими словами бабка, кряхтя, поднялась.
Лесана смотрела на древнюю старуху и гадала – почему она единственная здесь, кто умел сострадать? А еще удивляло, что сварливая карга все про всех знала, при этом никого ни во что не ставила, однако же едва не о каждом говорила, словно о собственном ребенке. Чудная бабка…
Под уютное потрескивание дров в печи Лесана заснула. Эта ночь стала для нее одной из самых тяжелых. Потому что во сне все повторялось вновь и вновь. Девушка просыпалась, захлебываясь от слез и ужаса, чувствовала на горячем потном лбу прохладную сухую ладонь и слышала тихое:
– Поплачь, деточка, поплачь, со слезами боль из души уходит.
И выученица прижималась к невидимой впотьмах утешительнице, жалобно всхлипывая и дрожа.
