редакционного компьютера. На дисплее мерцала первая полоса вечернего выпуска. Оператор гонял по ней фотографию Петера Дембински, увеличивая и уменьшая ее формат, подкладывая разные цвета, а снимок журналиста в траурной рамочке все никак не мог найти себе места. Словно неуспокоенная душа грешника, он перемещался из угла в угол, неожиданно вылезал в центр полосы, и доктор Агаштон начинал злиться.
— А если поставить на открытие полосы? — пыхнул он трубкой в сторону дежурного по номеру.
— Можно, только комментарий слабоват. Много красивых слов, а фактов — нет. Кто убил, почему, как подвигается следствие?
— Это мы дадим потом, — уверенно сказал Агаштон, хотя в душе понимал: дежурный прав.
— Потом это дадут все, а Петер был нашим сотрудником.
Доктор Агаштон глубоко затянулся. Да, если бы «выстрелить» сейчас те факты, о которых утром рассказал по телефону Коложвар! Все, что нужно для специального выпуска. Кровь, политика, модная нынче экология, крупняком дать четыре фотографии: бедняги Петера, пострадавшей на полигоне девчонки, еще советские вертолеты в воздухе и, наконец, снимок убийцы, этого полицейского-коммуниста. Сотня тысяч экземпляров дополнительной розницы разлетятся только в столице. Но! Сообщая обо всем этом доктору Агаштону, заместитель министра внутренних дел Коложвар просил пока не использовать его информацию. Кое-кому в министерстве, где у Коложвара немало врагов среди «бывших», это могло бы показаться разглашением служебной тайны. Рисковать же репутацией Коложвара, которого сам выпестовал на ключевой пост в МВД, чтобы он там «обкатался» и оброс знакомствами, доктор Агаштон не хотел. Сейчас в нем боролись политик и газетчик. Политик перевешивал.
— Господин доктор, — заглянула в кабинет секретарша, — звонит охрана. Пришел какой-то рокер, просит уделить несколько минут. Говорит, что располагает сведениями об убийстве бедного Петера.
— Немедленно! Немедленно ко мне в кабинет, — подхватился Агаштон и приказал дежурному по номеру: — Первую полосу пока задержите.
— Понял, шеф, — сказал дежурный по номеру и добавил, когда дверь за редактором захлопнулась: — Похоже, старик решил тряхнуть стариной!
За несколько десятков лет журналистской работы доктор Агаштон привык к разным поворотам сюжетов. Однако стекла его очков затуманились, когда в кабинете прозвучали первые слова Петера Дембински. Только вчера он, назначенный шеф-репортером, сидел напротив главного редактора, а сегодня только голос звучит, сохраненный магнитной пленкой. «Извините, господин Фельд, но журналист, духовник и врач обязаны свято блюсти профессиональную тайну».
Агаштон нажал клавишу диктофона, перематывая пленку назад. Теперь, когда Петера нет в живых, он сам, главный редактор «Завтрашнего дня», продолжит его тему. Судя по всему, Петер начал порученное ему журналистское расследование о сети прокоммунистической агентуры. В дальнейшем надо узнать поподробнее об этом Фельде, а пока достаточно того, что есть на пленке.
Убористым почерком, говорившем о скрытном характере, Агаштон быстро заполнял четвертушки плотной бумаги. Марцелла бесшумно — когда требовалось, эта крупная женщина умела быть незаметной, незаметной и незаменимой — подходила к столу, забирала листочки и перепечатывала на машинке. Агаштон был журналистом старой школы и не признавал новомодных компьютеров. Перо, машинка, вересковая трубка — что еще нужно человеку для работы!
Еще нужно время, а вот его-то Агаштону катастрофически не хватало. В дверях кабинета маячил не только дежурный по номеру — тот подождал бы, пока шеф сам принесет свой сенсационный материал, — но и коммерческий директор. Он следит за графиком прохождения полос, и если задержка превышает сорок пять минут, то неустойку типографии выплачивает редакция.
Редактор строчил материал в форме прощания с коллегой, но, по сути, это был образчик публицистики, нацеленной против компартии, которая после сокрушительного поражения на выборах пытается подняться на ноги. «Подняться, чтобы задушить демократию и вновь призвать в страну русские войска, которые калечат не только тела, но и души наших сограждан. Да простит их Бог, а мы простить не можем!»
Агаштон откинулся на спинку кресла. Прикрыл глаза. Во рту пересохло от крепкого трубочного табака «Боркум-риф». Он позвал в кабинет дежурного по номеру.
— Срочно в набор. На открытие полосы. Полужирным петитом.
— Тогда придется сократить репортаж о забастовке водителей такси и грузовиков.
— Сократите.
— Вы и так оставили всего сто строк.
— Хватит и пятидесяти.
— Но…
— Я сказал — хватит!
Агаштон нажал кнопку селектора.
— Марцелла, где достойный молодой человек, который принес нам кассету?
— Достойный? Вы шутник, шеф. Он в зале игровых автоматов. Позвать?
— Да, будьте добры, дорогая. И сварите нам кофе.
Агаштон вытащил из диктофона, подбросил на ладони микрокассету. Хотелось бы знать, каким образом она оказалась у этого лоботряса! Впрочем, у парня на лацкане куртки значок молодежной партии «Феникс». Если и голова годится не только для того, чтобы носить мотоциклетную каску, то парня можно использовать.
— Я хотел бы поднять тост за первый шаг вашего сотрудничества с самой популярной газетой в стране. Когда вы займете пост мэра в своем городе, не забудьте об этом! — сказал доктор Агаштон. Его бокал встретился с бокалом Дона, и звякнули в хрустале кубики льда. Агаштон незаметно постучал сухоньким кулачком по полированной столешнице, чтобы отвести беду. Уж больно напоминала эта сцена вчерашнюю. «Надо учредить премию имени Петера Дембински», — подумал доктор Агаштон, отпивая глоток джина с тоником, холодный и обжигающий, контрастный, как сама жизнь.
На экране дисплея фотография Петера Дембински отыскала наконец свое место на открытии полосы. Как пьедестал, портрет в траурной рамке подпирали двести строк, набранные петитом. Оператор нажал клавишу, и компьютер без его помощи переверстал первую полосу, выбросив заметку о забастовке водителей.
12. «Не пей вино, оно отравлено»
Придерживая в мешке радиостанцию, чтобы не билась об укладку с инструментами и ящик с пистолетом, Сильвестр шагал к фотоателье «Парадиз». Проходные дворы, зеленые островерхие теремки переносных писсуаров, городская свалка, где пришлось прятаться за кучами мусора от подростков, стрелявших из «мелкашек» ворон, — все вместил этот жаркий день, самый, быть может, длинный день в жизни Сильвестра Фельда. Наступила ночь, а он все еще был на ногах. С каждой минутой увеличивалась вероятность быть сцапанным патрулем, потому что все меньше прохожих оставалось на пустынных улицах. Конечно, старик с брезентовой самодельной сумкой через плечо очень смахивает на безобидного нищего, но сегодня Фельд уже несколько раз видел со стороны: для выяснения личности задерживают всех подряд.
Патрулирование по схеме «Гребень». Город закрыт. Если не найти надежного пристанища на ночь, то утро встретишь в камере следственного изолятора.
За оградами особняков глухо или звонко, добродушно или зло, в зависимости от породы и настроения, взлаивали собаки. Не те кабыздохи, что справляли свадьбу на пустыре, но псы, имеющие свою будку, миску с похлебкой и обязанности перед хозяином и обществом. Жаль, что Петер Дембински не держал
