Глаза деда Мирона настороженно блеснули. От веселья и следа не осталось.
– Ходили туда?
– Нет, там болото. Так, издали видели.
– И не ходите. Если в болоте не потонете, так там на что-нибудь наступите. Плохое место.
– Почему?
– Когда строили там, нагнали много пленных. И немцы были – два взвода охраны, и еще взвод итальянцев. А когда наши наступали, что-то оттуда вывозили на машинах – по ночам, да под такой охраной, что и не подступиться. Болота там еще не было тогда, вывозили по дороге почти неделю. Тамошний комендант, полковник Венц, знал толк в охране – муха бы не пролетела.
– И что?
– А то, что потом все словно под землю провалилось. Пленных никто ни живых, ни трупов не видел. А две машины с итальянцами взорвали в лесу. Но не мы, сами немцы. И те немцы, что в охране были, из лесу тоже не вышли, кто-то покосил их из пулемета прямо на берегу Росани.
– Кто?
– Может, сам Венц. Или его пес, Матвеев.
– Матвеев? А кто это?
– Да был тут у нас такой – Андриан Матвеев. В сорок первом откуда-то приблудился, говорят, из тюрьмы его немцы выпустили. По слухам, отец его был кем-то вроде купца в Литве, а как стали Советы, их обоих посадили. Но старик не выжил. Сыну лет двадцать было, а злой и жестокий – как зверь прямо. Немцам верой и правдой служил. Может, за отца мстил, а может, и раньше на них работал. Но как-то сразу стал у них в большом почете. Полковник Венц его к себе забрал, и не было никого, кому бы комендант больше доверял. Всю грязную работу Матвеев за него делал.
– А где он сейчас?
– Надеюсь, в аду.
Ох, знал бы дед Мирон, что именно там Матвеев и обретается… Но совсем недавно – с сегодняшнего дня.
– После войны приезжали люди из органов, расспрашивали о нем, о строительстве. И меня вызывали. Только я знал немного, объект был секретный, пробраться туда мы так ни разу и не смогли. Но позже я ходил туда. Как же, ходил…
– И что?
– А ничего. – Дед Мирон чешет в затылке. – Вот только не пойму, где они держали то, что потом вывозили. Много ведь вывозили, разными машинами. И трупов не было. А должны бы остаться, пленных там несколько сотен работало. Однако не увозили их оттуда, точно. Нигде не было ни живых, ни мертвых, я искал.
– Может, все-таки вывезли?
– Нет. Да и зачем? Ведь немцы даже своих не пожалели, чтоб секретность соблюсти, нешто бы наших в живых оставили…
– Так куда же они подевались?
– Не знаю. – Дед наклоняется ко мне через стол. – Но думаю я, есть там, на болоте нынешнем, еще что-то. Бетонные развалины так, для отвода глаз, торчат на виду, а настоящий бункер в другом месте.
Бывший партизан опасливо озирается, встревоженно трет подбородок.
– Ох, не слушай старого дурака, Аннушка. Чего с пьяных глаз не придумается…
– Деда, вы что? Я же никому!
Он смотрит на меня испытующе, потом, словно что-то для себя решив, поднимается.
– Идем.
Я шагаю за ним в соседний двор. Уже стемнело, деревяшка деда Мирона глухо стучит по дорожке.
– Я много думал об этом, но не говорил никому, все считал, что есть и поумнее меня люди, разберутся. А видишь, не разобрались. И я решил – пусть. А то ведь начнут всех трясти, народ тревожить, на допросы таскать. А дела-то давние, все в прошлом должно остаться. Война, Аннушка, очень грязная штука, совсем не то, что в кино показывают. Война не флаги да атаки, а кровь и дерьмо. Закончилась проклятая, не надо вытаскивать на свет старые дела. А все нет-нет, да и вспомню. Голове же думать не запретишь? Вот, заходи.
Домик старенький, но чисто убранный – белая скатерка, расшитая цветами и петухами, на круглом столе рушники на портретах, буфет с выдвижными ящиками.
– Садись, – указывает мне на стул дед Мирон.
И достает карту, расстилает ее на столе. Карта крупного масштаба, немецкая. И очень странно видеть написанное слово «Телехово» готическим шрифтом. Такое ласковое название – и такие злобные буквы…
– Смотри сюда. Вот, видишь? Это то место, где торчат бетонные развалины. А метрах в тридцати от них здесь стоит точка. Просто точка, и больше ничего.
– Может, случайно кто-то поставил?
– Нет. Немцы аккуратисты, у них ничего случайного не было, все на своих местах. Понимаешь? Ну, и что же там за объект такой, который даже на такой подробной карте не обозначили?
– Да разве ж теперь узнаешь…
– Захотели бы – узнали. Но зачем? Оно там столько лет уже гниет. Вот и пусть остается на болоте. Зальет грязью, и все. Некоторые вещи, дочка, лучше оставить там, где они есть, и пусть уж бог сам разбирается, кто прав, кто виноват. Но рассказать я кому-то все это должен был. Я ведь старый уже, скоро умирать, а молчал столько лет, хотя и передумал много всего. Годами думал, сопоставлял. Теперь вот тебе говорю, хотя собирался Игорьку передать. Ну, так ведь тебе это все равно что ему, правда?
– Да.
– Бери карту, но никому не показывай.
– А как же…
– Бери. Боялся я, что помру и мое знание умрет вместе со мной. Но теперь получается, что нет.
– А откуда у вас карта?
– Нашел. Как взорвали машины с итальянцами, пошли мы поглядеть. В зарослях лежала офицерская сумка, и я ее припрятал. Бумаги в штаб отдал, а сумку себе оставил, уж больно кожа была хороша. Я в ней потом и бумаги носил, и закусь. Для всего удобная, сносу не было. И как-то раз, в конце пятидесятых, я уж тогда бригадиром стал, отклеилась подкладка. Дай, думаю, приклею. Гляжу – а под подкладкой бумага плотная. Ну, я ткань еще надорвал и – вытащил эту карту. Хорошо хоть, один тогда был, сам обнаружил. А если б кто другой нашел или увидел? Загнали бы меня туда, откуда ворон костей не занесет, и на партизанские заслуги не поглядели, сказали бы – шпион… Так-то.
– Можно, я ее возьму?
– Для того и привел тебя сюда. Бери на память о деде Мироне. Ты умная девочка, зря болтать не станешь.
– Спасибо.
– Не за что благодарить меня. Иди веселись, а я отдохну, нагулялся уже.
Дед Мирон уже снова знакомый и привычный – веселый, прищуренный, немного под мухой. Словно и не он только что смотрел на меня абсолютно трезвым, цепким взглядом разведчика. А потому я ухожу, спрятав карту за пояс джинсов, под кофточку.
Я устала, хочу спать. И пусть Игорь сколько угодно танцует с Танькой, мне дела нет. Или есть?
– Тань, не надо…
Голос Игоря я узнаю из тысячи. Я прыгаю через плетень и приседаю в кустах смородины.
– Ну, почему – не надо? Мы же взрослые люди…
– Не в том дело. Просто не нужно это ни тебе, ни мне. Я пойду домой.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
