Читаем без скачивания Дар страны Мидос - Алексей Удалов

Чем дальше темнело, тем больше это было на руку Макару.

Вот, наконец, в сгущающемся сумраке он увидел приближающегося по тропинке вдоль дороги человека. В форме, молодой. Наверно он. Лишь бы с дороги из машины кто-нибудь случайно не увидел.

Всё. Бог не выдаст, свинья не съест.

Макар вышел на тропинку и пошел навстречу с сияющим лицом, сильно подволакивая негнущуюся ногу.

— О-о, неужели это Герман! Заставляешь долго себя ждать, дружище! Герр Фридрих еще днем сказал мне, что ты ушел к своей фройляйн! Наслаждаешься мирной жизнью? Эх, вояка! Как я рад тебя видеть!

По мере сближения офицер начал выказывать первые признаки недоумения. Всматриваясь, он не признавал в Макаре знакомого. Оставалось несколько метров.

— А я вот отвоевался, — не умолкал Макар. — Хорошо еще так, а ведь мог бы и там остаться… Хорошо адресок твой сохранил.

Они совсем сблизились, немец остановился.

— Я вас не помню, — было видно, что он растерян и, вроде, хочет в ответ на такие изъявления чувств, обрадоваться встрече, но здравомыслие явно вычеркивает непонятно одетого незнакомца из списка друзей-товарищей.

Тут мешкать нельзя.

— Да ты что!? — весело изумился Макар. — Правда не узнаешь?

Тот снова сконцентрировал взгляд на лице Бережного и получил резкий удар снизу в челюсть. Упал на спину. Водя по сторонам головой с выпученными глазами, рванул правую руку к поясу.

Пистолет. Этого Макар боялся больше всего.

С истерическим рычанием он подпрыгнул и, что было сил, как ломают толстые палки, припечатал ногами грудь «старого приятеля». Там что-то мерзко хрустнуло и чавкнуло, и изо рта лежащего вырвался надрывный до смерти выдох. Тело обмякло.

Макар присел, осмотрел его, крепко сжал зубы. Так, не разжимая зубов, он оттащил поверженного противника с тропинки в кусты, раздел его и, кое-как отряхнув форму, облачился в нее, влившись в ряды доблестного вермахта. Форма была чуть маловата, но по швам не трескалась — и то ладно. Потом он забросал бесчувственное тело травой, свою одежду спрятал в других кустах.

Ну вот и все. Не хотелось становиться убийцей, но что поделаешь. Если его поймают, то с ним, наверно, поступят еще хуже. Война.

Теперь, не теряя времени, пока ночь, надо найти дом Штауффенберга.

Макар помнил наизусть адрес и примерное месторасположение дома, где находится квартира полковника. Но Ваннзее — все-таки целый пригород, протопать придется прилично. Да еще почти во мраке. Кругом неукоснительно соблюдается режим светомаскировки. Иначе нельзя, этим летом авиация союзников уже вовсю расчищает в Берлине места под новые строительные площадки.

Бережной вышел на большую улицу и пошел по ней, по памяти ведя по воображаемой карте линию, и прикидывая, когда сворачивать. Останавливался, тыкался в переулки и возвращался обратно.

Так и нарвался на патруль.

Его осветили фонариком. Их было двое, на животах поблескивали в отсветах электрического луча знаменитые автоматы МП-40.

— Вы, похоже, заблудились, господин обер-лейтенант?

Сейчас будет проверка документов… Бережной обреченно затаил дыхание и нащупал в кармане кристалл.

Но сознание и все существо его не хотело сдаваться. С позором вернуться в Мидос, не выполнив задуманного, было невозможно. Напряжение, как и чуть раньше, на тропинке, опять пролилось словесным потоком:

— Да, ребята, я заблудился. Я заблудился в жизни! И выхода не вижу! Послезавтра меня снова отправят на восточный фронт… Больше я не вернусь оттуда, я знаю. А мне только двадцать восемь лет! Вы были там, ребята? — он нервно пытался разглядеть их глаза. — Вы видели этих русских варваров? Они прут по телам своих убитых солдат! Их убиваешь, а они наступают!.. Это сама смерть шагает на нас! Что мне делать!! — почти закричал он. — Я знаю, знаю. Надо напиться. Иначе голова взорвется…

Он отвернулся и пошел в переулок.

— Господин обер-лейтенант! — крикнули ему вслед.

— А… — махнул он рукой, не оборачиваясь. Палец другой руки лежал на кнопке кристалла.

Больше его не окликали. С его академическим немецким, да еще природным берлинским выговором, его скорее всего приняли за офицера-интеллигента, сбрендившего от действительно что-то уж слишком тяжелых неудач на восточном фронте, где в целом — это общеизвестно — скоро произойдет решительный перелом.

Вобщем, прокатило. Его поняли и, видимо, посочувствовали.

А вот через несколько дней, когда подавят заговор и начнется повальная охота на несогласных с политикой фюрера, такие пораженческие речи на ночной улице станут приговором.

Макара передернуло от собственных мыслей. Что значит «подавят заговор, начнется охота на несогласных»? Нет уж, пусть это останется в истории, в прошлой истории. Он-то здесь зачем? Нет, скоро начнется другая охота — на парней с крепкими нервами из СС.

2

Бережной нашел квартиру полковника только под утро, когда в первом тумане рассвета стали различимы таблички на домах.

На настойчивые звонки открыла наспех одетая горничная.

— Мне нужен полковник Штауффенберг по неотложному делу, — отрапортовал «обер-лейтенант».

— Господин граф еще спит, — отрезала женщина.

— Стойте! Немедленно разбудите его и скажите, что дело касается совещания 20 июля. Он поймет. Вопрос стоит о его дальнейшей карьере, — добавил Макар.

Горничная нехотя впустила его и, оставив в прихожей, удалилась за дверь. Через пару минут она вернулась и проводила визитера в гостиную.

Бережной опустился в кресло и просидел не меньше двадцати минут. В любой момент он готов был отбыть на плоскую землю — все же, что бы ни случилось с ним самим, кристалл он должен вернуть обратно.

Оглядел гостиную. Мебель, шторы, настенные часы с маятником, большой лакированный радиоприемник на комоде, пышная люстра под лепным потолком — реальная середина двадцатого века.

Еще о чем он подумал: когда смотришь на исторические интерьеры в музеях — ощущаешь некий запах времени, как бы даже личность каждого предмета, который немало повидал таких как ты на своем веку. А когда и ты освободишь другим место в очереди за смертью, какой-нибудь стульчик или секретерчик — деревяшка-деревяшкой — останется стоять на месте и назидать следующим поколениям: «Ну что, ребята, уставились? Думаете это я — прошлое? Это вы — прошлое! Скоро мне это подтвердят те, которые придут после вас».

К чему это он о грустном? Ах, да. Интересная вещь: реально — живьем — находясь в прошлом, не чувствуешь никаких таких примет времени. Обстановка, вещи — пусть и старомодны, но воспринимаются обыденно, как заурядные предметы, не нагоняющие волну романтической меланхолии.