Читаем без скачивания Плачь, Маргарита - Елена Съянова

— А что требуется? — рассеянно спросил Лей.

— Твоя версия, — напомнил Пуци. Роберт пожал плечами.

— Может быть, это больше по медицинской части? — он посмотрел в сторону Феликса Керстена и еще двух присутствующих за столом врачей.

Керстен вежливо улыбнулся.

— Я также вне игры и также в силу осведомленности. Однако могу вам подсказать, — обратился он к Лею, — что ребус должны разгадать именно вы…

— Я? — Лей снова пожал плечами. — Что бы я сделал за двенадцать с половиной минут, желая узнать слабости человека? Совершенно не представляю. И что понимать под человеческими слабостями у полицейских? — повернулся он к Гейдриху, сидевшему через трех человек от него. — Излишнюю впечатлительность, слабую выдержку и замедленную реакцию?

— Именно так! — кивнул Гейдрих.

— И все это выявить за двенадцать с половиной минут, без единого слова, причем способом, который именно я обязан разгадать?

— В отношении последнего пункта я не имею информации… — начал Гейдрих.

Гитлер внезапно бросил вилку.

— Господа, ребус разгадан! Лично мне все ясно. Вот только время… — Он с досадой щелкнул пальцами. — Точного ответа дать не смогу, поскольку в этих вещах не силен. Но вы нам его дадите, Роберт.

Лей обвел всех взглядом, говорившим: «Не понимаю, чего вы от меня хотите!» Однако, увидев напряженный взгляд Маргариты и сердитый, на дядю, — Ангелики, он слегка поморщился.

— Возможно, Лист, рапсодия номер два. Написанная, однако, не для подобных случаев.

У Гитлера пропала улыбка. Близкие ему люди хорошо знали этот мгновенный переход от благодушной веселости к всплеску тяжелого внутреннего раздраженья, который могло вызвать что угодно: неосторожное слово, чей-то смех, слишком прямой взгляд… Гитлер ясно давал понять, что Лей сказал бестактность.

— Так вы поставили пластинку в соседней комнате и наблюдали за реакцией полицейского? — воскликнул Гесс. — И что же? Впрочем, понятно! — Он весело посмотрел на Адольфа, лицо которого сохраняло ледяное выраженье.

Все присутствующие за исключением, может быть, Кренцев, врачей и Маргариты отлично поняли, что дело не в словах Роберта, а в нем самом. И острее других ощутила это Ангелика. Не менее взрывчатая, чем ее дядя, она мгновенно сменила веселость на злость и гнев. Ей хотелось крикнуть ему: «Роберт прав! Музыку пишут не для этого!» Но она лишь прикусила губу и, не взглянув в сторону Адольфа, положила свою руку на лежавшую рядом руку Лея в знак солидарности.

Гитлер, конечно, заметил этот «демарш». К счастью, ужин уже заканчивался. Подали десерт, до которого фюрер, любитель тяжеловесных изделий франкфуртских кондитеров, даже не дотронулся. Все остальные, чувствуя неловкость, старались ничего не замечать, и ужин завершился даже оживленнее, чем в обычной обстановке.

— Слава богу, что ты здесь, — сказал Гессу после ужина Пуци. — Адольф так долго сдерживался, что теперь, скорее всего, начнет отыгрываться на Роберте, а тому именно этого сейчас и недоставало, так сказать, для полноты бытия.

— Что между ними? — спросил Гесс.

— Да ничего! Собака зарыта в самолюбии Адольфа.

— Чем Роберт задел его самолюбие?

— Тем, что он такой, какой есть, и все его любят, кроме, конечно, борманов и обманутых мужей.

Рудольф знал эту слабость Гитлера, его патологическую ревность к любым «солистам», однако если сам фюрер столько раз заявлял, что принимает людей такими, каковы они есть, то почему не проявить снисходительность и к самому Адольфу?

— Ну прояви, — проворчал на это Ганфштенгль, — поддержи и развей! Только не забудь, что при этом тебе придется активно добивать Лея, на что, впрочем, особых усилий не потребуется.

— Иди к черту! — рассердился Гесс. — Что с тобой последнее время происходит, Эрнст? У тебя взгляд человека, который носит чужие очки.

— Уеду завтра, — махнул рукой Пуци. — Видеть вас всех больше не могу.

Рудольф, пожалуй, только сейчас почувствовал, какие по-настоящему чудесные дни провел он с родителями в Рейхольдсгрюне. Конечно, и там были свои волнения, но разве сравнить их с тем душным мешком, который надевали ему на голову, едва он попадал в кишащий страстями и интригами родной партийный стан. Однако он пересилил себя и постучал в дверь комнаты Адольфа, которая в этот момент внезапно распахнулась, едва не стукнув его по голове.

Из спальни выскочила Ангелика. Налетев на Рудольфа, она отскочила, точно обожглась, и, покраснев еще больше, бросилась прочь. За нею, такой же красный и разъяренный, выскочил Гитлер и, тоже налетев на Гесса, сник. Он вернулся к себе в спальню, Рудольф вошел за ним и плотно прикрыл дверь.

Личные покои фюрера никогда не отличались излишней аккуратностью, но сейчас в спальне царил настоящий хаос — все вещи были разбросаны, опрокинут стул, на полу черепки от разбитой вазы, лужа воды, мокрые растоптанные розы…

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Гесс. Возможно, это был не самый умный вопрос в подобной ситуации, но у Гитлера он вызвал настоящий приступ ярости.

— Прекрасно! Лучше всех! — заорал он. — Что может со мной сделаться? Все вокруг чахнут и умирают, один я здоров! У всех нервы, только я каменный! Все могут быть самими собой, а я кем быть обязан? Кем? Говори! — Он сел на стул, и глаза его наполнились слезами. — Я тоже люблю музыку! Я тоже чувствую ее до лихорадки, до боли! Я тоже мог бы оскорбиться за Листа. Но я могу себе это позволить? Могу?! А ей плевать! Всем плевать! Знаешь, что она мне сказала? Что я бессердечный человек! Что я завидую тем, у кого живая душа, потому что моя душа похожа на гнилой грецкий орех. — Он деланно засмеялся. — Какой яркий художественный образ! Но я не понимаю, за что?!

— Я думаю, она уже раскаивается, — сказал Гесс. — Не переживай так из-за глупой девчонки, у которой язык работает независимо от разума.

— Но она просто ненавидит меня! — качал головою Адольф, уставившись в одну точку. — Если бы ты видел ее лицо! Что случилось?! Все было так хорошо последнее время. Она была спокойна, ровна со мной…

— Наверное, вся эта ситуация плохо подействовала и на нее, — осторожно заметил Гесс.

— Она на всех плохо подействовала, — вздохнул Гитлер, опуская голову на руки. — Но одни могут себе позволить принимать сочувствие и тешиться рапортами об отставке, а другие…

— Адольф, давай будем справедливы к Роберту. Он выполнил свой долг, и с этой стороны его упрекнуть не в чем.

Гитлер изумленно вскинул голову, потом сделал глубокий вдох. На его губах появилось даже подобие улыбки.

— Ты меня успокоил. Когда эта бешеная кинулась чуть не с кулаками, я уж подумал: не влюбилась ли она в него. Но сейчас я вспомнил, что перед тем Пуци тоже глядел на меня волчьими глазами. Теперь ты пытаешься его защищать. От кого, Руди? Я хоть одним звуком, хоть отдаленно выразил что-нибудь напоминающее недовольство или упрек? И в чем мне его упрекать! Я сам поставил его в тяжелейшую ситуацию, и он вел себя в ней безупречно. За что же вы все набросились на меня?

Гесс не нашел, что ответить. Внешне все обстояло именно так Эта способность Адольфа все сводить к личной правоте казалась ему ценнейшим качеством, одним из главных для вождя.

Гесс знал, однако, что Адольф именно с ним часто стремится выйти из предписанных ему рамок, и, каждый раз по-человечески сочувствуя слабости фюрера, невольно сторонился этой слабости, как чего-то недозволенного.

— Извини. Ты абсолютно прав, — отвечал он. — В наше оправдание скажу только, что мы привыкли не просто слушать твои слова, но и прислушиваться к твоему настроению. Еще раз извини.

Гитлер посмотрел на него мрачно. Он не нашелся, что сказать, и Рудольф ушел, пожелав ему спокойной ночи.

Гитлер долго, с упреком глядел на захлопнувшуюся дверь. Он ясно представил себе, как его Руди сейчас отправится к Роберту Лею, как они, скорее всего, начнут спорить, может, поругаются, потом покурят, стоя плечом к плечу, один пошутит, другой рассмеется… Он ясно видел их лица — возбужденные, с широкими улыбками, живым, теплым блеском глаз… Он видел рядом и Пуци, надутого и тут же хохочущего с ними, видел и свою Ангелику, и Маргариту, и острящего Геббельса, всем нужного, всем интересного. Только себя он среди них не видел. Неужели он всегда был так одинок? Нет, когда-то, в Ландсбергской тюрьме, все было иначе…

Кто поверит сейчас, что это были самые счастливые дни за всю его прежнюю, нынешнюю и, вероятней всего, будущую жизнь! Абсолютная внутренняя свобода, широкий круг интересных, сочувствующих ему людей, редкая возможность нравиться, оставаясь собой. А как они все тогда смотрели на него, как слушали, как заботились о его покое, возможности уединиться, поразмышлять…

Правда, его Руди уже тогда был немножко деспотом.

— Опять мечтаешь! — восклицал он, в полдень заявляясь к нему в комнату. — Проваляешься до обеда, потом посетители, а когда редактировать вчерашнее? Стиль совершенно неудобоваримый!