Читаем без скачивания Ключ из жёлтого металла - Макс Фрай

Впрочем, у меня хватило сил проводить хозяйку дома вполне сладострастным взором и достать из кармана книжку Цаплина, которая злонамеренно впилась мне в бедро, дескать, не отлынивай, давай читай меня, ну!

— Ну и чего ты ревешь? — спросила Фея.

— Потому что все закоооо… закоооо… кончилось!

Золушка рыдала так бурно, что едва могла говорить. И уж тем более слушать. Фея решила подождать. Пусть крестница немного успокоится.

Несколько минут спустя Золушка звучно высморкалась в передник и почти спокойно сказала:

— Он… Он был такой милый. Такой добрый. Он понимал меня без слов. И такой красавчик! Я была так счастлива. Но все закончилось, когда часы пробили полночь. И мне теперь незачем жить.

— Как это — незачем? — изумилась Фея. — Дурочка, ты что, не поняла? Ничего не закончилось, все только начинается. Принц от тебя без ума, о другой невесте и слышать не хочет. Подобрал на лестнице твою туфлю, надеюсь, у его папаши хватит ума пустить по следу хорошо обученную розыскную собаку. Ну, так или иначе, а принц всерьез намерен тебя искать. И найдет, вот увидишь. И дело в шляпе.

— А при чем тут принц? — дрожащим голосом спросила Золушка. По ее щекам снова потекли слезы, но на бурные рыдания уже не осталось сил.

— Как — при чем? — опешила Фея. — Сама же говоришь — красавчик. К тому же добрый, милый, все понимает…

— Да нет, — отмахнулась Золушка. — Принц отлично танцует, но это, пожалуй, единственное его достоинство. Я говорю о кучере.

Она достала из кармана передника толстую печальную крысу, нежно поцеловала в макушку и протянула Фее.

— Скажите, крестная, с этим что-нибудь можно сделать?

Примерно на этом месте я и задремал — с открытой книгой в руках, уткнувшись носом в шершавую темноту чужого кресла. Мне снилось, что я стараюсь превратиться в летучую мышь, но у меня ничего не выходит, и за это мне вот-вот поставят двойку, причем почему-то по физике, а я думаю, что справедливо было бы — по зоологии, и эти размышления не дают мне превратиться — замкнутый круг.

Но тут хлопнула дверь, затопали шаги, насмешливый мужской голос сказал: «Что-то твой приятель заскучал, умеешь ты, Мариночка, гостей развлекать», — а женский ответил: «Пусть поспит человек, жалко будить, я его и так загрузила». Я понял, что Арсений вернулся и я, стало быть, свободен от обязанности дышать в соседней комнате, можно вызывать такси и ехать в отель, даже нужно, не дело это — спать в гостях у почти незнакомых людей. Но даже открывать глаза поленился, а о том, чтобы выбираться из-под теплого пледа, и думать не хотелось. Сейчас, обещал я себе, сейчас. Еще минуточку. И, убаюканный собственными посулами, снова заснул.

А когда проснулся, за окном уже серели пасмурные предрассветные сумерки и откуда-то издалека раздавался звонкий голос Мирры.

— Лето красное настало! — она почти кричала. — Соловьи поют в садах! Нагуляв за зиму сало, сидят дятлы на дубах!

Она ненадолго умолкла, я перевел дух, но тут Мирра снова завопила:

— Раздобрел Федул за лето на хозяйском на харчу. Бить волков, стрелять дуплетом — все Федулу по плечу. И одно лишь удручает после сексу, погодя. Поразмыслит и не знает: как пострать на ведмедя?

Чем дольше я ее слушал, тем менее правдоподобными казались воспоминания о минувшем вечере. Заснули в одном месте, проснулись в другом, крутое мистическое переживание, ага, как же. Встали как люди, оделись, пошли и пришли. Ножками, топ-топ-топ. Мало ли что я этого не помню — в первый раз, что ли? Какой с меня спрос. Не вижу причин, почему бы еба… гхм, ладно, — эксцентричной художнице не баловаться гипнозом или еще какой-нибудь хренью в таком роде. Специально для того, чтобы свести с ума как можно больше народу и окончательно утвердиться в статусе женщины-легенды. Может, и беднягу Дякеля в свое время на то же купили, кто его знает. А может, все еще проще: неизвестно, что это был за кактусовый чай там, в баре. Я его полкружки выдул как минимум, и сразу после этого все началось. Когда-то давно один мой приятель вот так же, без предупреждения, бухнул мне ЛСД в кофе, не поскупился, щедрая душа, прозелит хренов, и я потом двое суток был перепуган вусмерть, но совершенно счастлив, думал, вот оно, мир наконец-то открыл мне свое подлинное магическое лицо и теперь так будет всегда. Вспоминать противно. Здравствуйте, мои до боли знакомые грабли, давненько я на вас не наступал.

Отрезвленный убийственной силой поэтического слова, я заткнул уши и огляделся. Дверь в дальнем углу гостиной была приоткрыта. Оттуда пробивался узкий луч ослепительно белого света. Из той же щели доносилась дразнящая смесь запахов свежеструганного дерева, масляной краски, керосина, клея, скипидара и прочих восхитительных составляющих арт-процесса. Я почти равнодушен к живописи, но обожаю запахи художественной кухни, как-то даже начал учиться рисовать — специально для того, чтобы стать владыкой божественных ароматов, но не преуспел и забросил это занятие; одна надежда, что какой-нибудь гений парфюмерной мысли однажды начнет производить соответствующий продукт и я смогу обливаться им с ног до головы трижды в день. А еще можно жениться на художнице, подумал я, прислушался к Мирриным воплям и поспешно добавил: немой.

Я на цыпочках подошел к двери и заглянул в щелку. В центре большой пустой комнаты прыгала Мирра, босая, в синем рабочем комбинезоне, щедро заляпанном кадмием, белилами и сиенной. Она сжимала в руках кисть, по размерам приближающуюся к швабре, и храбро атаковала прибитый к стене холст, громко выкрикивая очередную новаторскую поэму:

— Благородное питанье понимает в мужике — что он жив не только сраньем, но и вкусом в языке. Завари борщу котлище мне, румяная жена! Я поем и все обдрыщу во благие времена. Жрать ведь надо с пониманьем, не одни анчоуса, а не то нас грех гордыни не допустит в небеса. Вот, к примеру, старый барин жрал помои, как свинья. Ну и помер благородно, а совсем не как свинья!

Творческий процесс, сказал я себе. Ничего страшного. Был бы гением, сам бы так вопил.

Но внушение не подействовало. Мне было неприятно и немного неловко — так, словно среди бела дня застал ее справляющей большую нужду под кустом в городском парке. Этот хваленый «творческий процесс» — то еще зрелище. Особенно в некоторых случаях.

Мирра меня не заметила. Она, кажется, вообще ничего сейчас не видела, кроме холста. И не слышала ничего, кроме собственных экстатических воплей. А может, их тоже не слышала. Во всяком случае, я от души ей этого желал.

Зато дремавший в углу черный кудлатый пес — ну вот зачем было врать, будто в доме нет собаки? — меня учуял. Поднял голову и рыкнул — негромко, но сердито. Дескать, не суйся.