Давать обзоры нацменьшинских литератур, не говоря о необходимости обзоров роста литературы украинской, белорусской.
А разноречия между критиками выяснились бы гораздо быстрее и успешнее не на бумаге, а путём личного и непосредственного общения враждующих групп на конференциях, совещаниях, съездах. Споры на далёком расстоянии друг от друга принимают характер слишком отвлечённый и мелочный. При условии же непосредственного общения товарищей полемика более точно совпадала бы с понятием «деяние».
[Предисловие к книге Е. Новиковой-Вашенцевой «Маринкина жизнь»]
Елене Новиковой-Вашенцевой шестьдесят восемь лет. До пятидесяти лет — малограмотная, богомольная. И вот пять лет она писала книгу о своей «бабьей» жизни. Тяжёлый труд для неё, но замечательный факт нашей изумительной действительности советской.
Факт этот говорит о том, насколько глубоко вспахана мощным плугом революции многовековая почва умственной лени и невежества, — почва, утоптанная до твёрдости камня миллиардами русских баб и мужиков, которые безмолвно и покорно прошли от колыбели до могилы.
Факт появления книги о жизни Елены Новиковой-Вашенцевой так значителен сам по себе, что он должен бы открыть дорогу к сердцу и уму нашей полуграмотной массы.
Пусть книга написана недостаточно хорошо с точки зрения литературного искусства. Но у нас есть ещё миллионы таких же «баб», как Новикова-Вашенцева, и для них пример её может послужить толчком на новый путь, на путь свободе. Есть ещё много людей, которые, не чувствуя сурово-требовательного веяния свободы, считают рабство законом. Равенство в труде ещё не опровергает этого закона с тою быстротой и силой, с которой должно бы разрывать вековые цепи рабства, — это потому, что рабство въелось в души людей.
Надо хорошо понять и помнить, что без женщины невозможно осуществление социализма. Е. Новикова-Вашенцева рассказывает не жалуясь, она знает, что путей к свободе не откроешь жалобами на жизнь и что знание жизни в прошлом её полезно. Поэтому очень полезно будет, чтобы знали именно со слов Елены Новиковой-Вашенцевой, как жила одна из миллионов наших женщин.
[Предисловие к книге Дм. Семеновского «Земля в цветах»]
«Мой песенный подвиг безвестен», — говорит Дм. Семеновский в одном из своих стихотворений. Это, к сожалению, правда. К «сожалению» потому, что что — «правда несправедливости». Семеновский работает уже пятнадцать лет, и читателям давно бы пора знать поэта, который в наше великое, трудное время искренно и уверенно говорит: «Мир — хорош».
Я миру в дар несу канонЛаскательных и сладких песен,Чтоб этот мир узнал, что онНеизглаголанно чудесен.
Но из этих слов ещё не следует, что Семеновский — оптимист, ослеплённый чудесами нашего мира. Нет, он хорошо видит преступную пошлость и ядовитую грязь действительности и знает, против чего нужно беспощадно бороться.
Гуденье церковной медиНад городом плывёт.Прохожий несёт к обеднеТяжёлый комод-живот.Солидны его движенья,Видать, что не кое-кто!
На сытом лице — уваженьеК себе, к животу, к пальто...А в праздник, после обеда(Не бойтесь: это — во сне),Хватает партийца соседаИ вешает на сосне…
Он знает, что жизнь — борьба, и пишет стихотворение «Слава злобе»:
Мне тяжело, когда, подобяЛюдей зверям, слепая кровьТемнит их взор. Но — слава злобе,Воинствующей за любовь!
Не многие из современных поэтов могут похвастаться таким знанием русского языка, каким обладает Семеновский, хотя они, наверное, превосходят его ловкостью своей техники и знанием речевых фокусов. Но я не первый скажу, что поэзия наша холодна и что в ней слишком ясно и слишком часто звучит боязнь остаться вне действительности, позади эпохи. Вероятно, от этой боязни в стихах так громко звучит «медь звенящая» и так фальшивит «кимвал бряцающий». Ловкость «инструментировки» не скрывает натужной «деланности», внутреннего холода и сердечной сухости «творчества» многих уже «именитых» поэтов наших дней.
Семеновский глубоко чувствует величие эпохи и крепко сросся с нею. Он пишет:
Славься, век небывалых событий!
Для него:
Человек — это мысль, устремлённая в вечность.
Но большие, «вечные» темы не мешают ему видеть, как в нашей действительности возрождается обывательская пошлость, и он щедро тратит свой талант на борьбу с нею, изображая:
…свиное житьёТвоё, дорогой обыватель,И счастье, корытное счастье твоё.
Фельетоны Семеновского в «Рабочем крае» беспощадно бьют всё, что нужно бить словами правды, и всех, кого следует бить. Достаётся от него и тем «героям на час», которые, спросив сами себя:
За что в Октябре мы боролись?
далее мыслят так:
Обидно для нас, покоривши врагаПод нози трудящимся массам,Остаться без праздничного пирогаС капустой, с грибами иль с мясом.
Сила настоящего искусства в том, что оно, взяв простейшее, обыденное явление, вскрывает его глубокий социально-драматический смысл, показывает его крепкую зависимость от общих условий жизни, от её коренных основ. Обладает ли Семеновский этой силой? Я бы сказал: да, обладает. Тема его стихотворения «Кража» такова: у девушки-прислуги украли накопленные ею платья.
…Значит, машина-паукНити свои не про всех прядёт,Если оборванный вор у прислугИх платья, их скромное счастье крадёт?..Славься же, замысел века — спрястьОснову новую, счастье для всех,Чтоб некому было не плакать, ни крастьЧужих нарядов, чужих утех!
Семеновский не верит в «бредни попов», но он — человек, «рождённый на прелестной, обольстительной земле», любит красоту её и любит красоту народного творчества. Он хорошо показал это в серии дореволюционных стихов своих и в стихотворении «Год». Он — поэт настоящий, «от земли», — поэт, которого должен знать наш массовый читатель.
Письмо селькору-колхознику
Хорошее письмо написали мне Вы, товарищ Фомин!
Вот так просто, ясно, «не мудрствуя лукаво», будет думать, говорить и писать каждый крестьянин, каждый рабочий, когда они освоят простые, но великие мысли Владимира Ильича Ленина и его верных учеников, — мысли, которые вводятся, вкрепляются в жизнь мужественным трудом людей, подобных Вам, товарищ Фомин, таких людей можно именовать «ударниками на полях».
Особенно крепко звучат Ваши слова:
«Трудно бывает в деревне, кулачьё и его сподручники много мешают работать, оттягивают бедноту от колхозов, от сдачи хлеба государству и т. д., но мы знаем, что добьёмся своего, не только у нас, но и за границей, а тяжести и трудности, переживаемые нами, будем вспоминать даже с недоверием к ним. Да, трудновато бывает, а всё-таки надо сказать: дело идёт быстро, бедняки понимают нас, большевиков.»
Хорошо сказано, товарищ! И надобно думать, что чем дальше, тем лучше будут понимать бедняки простую, ясную правду Ленина, — правда эта сама просится в голову и в сердце.
Тысячелетия крестьянская беднота каторжно работала на мелких и крупных собственников земли, тысячелетиями привыкла она видеть, что сытая кулацкая жизнь строится на рабском труде, что один человек только тогда сытно живёт, когда на него работает десяток людей. Видела беднота, как, сидя на хребте её, высасывая пот и кровь деревни, растёт, жиреет кулак-мироед, как становится он лавочником и трактирщиком, помещиком и фабрикантом, видела, как он, разоряя бедноту, втягивает всё больше людей в батрацкую работу на него, — видела она всё это, чувствовала беспомощность свою, и в неё вросло убеждение, что иначе — не может быть, что такой порядок жизни установлен навеки и нет сил, способных изменить его в пользу бедноты. Церковь поддерживала, укрепляла это убеждение, внушая, что труды и страдания земной жизни, работа на богатых обеспечивают людям вечное блаженство будто бы на небесах и, за небольшие деньги, таскала изработавшихся до смерти бедняков на погосты, в могилы.
Многим беднякам ясно было, что единоличное, частное хозяйство на земле — петля для них, видели они, что именно в деревне на почве мелкого хозяйства непрерывно растёт, плетёт крепкую паутину враг их, богатый мужик, кулак-мироед, видели, что деревня воспитывает грабителей чужого труда, эксплуататоров, буржуев, и в душу большинства крестьян глубоко вросло желание во что бы то ни стало превратиться тоже в кулаков.
