Читаем без скачивания Возвращение Ктулху - Павел Молитвин

Вооружившись объемистыми словарями и основательно перетряхнув собственную память, в глубине которой завалялись остатки школьных и университетских уроков латыни, мы долгими вечерами корпели над трудом фон Лутца. Должно заметить, что его книгу отличает странное смешение двух стилей — местами храмовник словно бы упивался какой-то злобной радостью, рассказывая о предметах в высшей степени непонятных и отталкивающих, и тогда казалось, что сам дьявол водил его рукой, — от красочных описаний веяло нечестивым талантом, даровать который мог только обитатель Коцита.[21] Другие страницы несли печать богобоязненности и страха перед их содержанием; при этом фон Лутц мастерски использовал досаждавшую нам манеру говорить намеками и недомолвками.

Более всего нас поразила глава «De rebus praeterveteris et phenomena monstruosus tenebrarum», что значит «О давнем прошлом и ужасных явлениях мрака». В ней повествовалось о разных уродливых тварях, возникших и живших в различных мирах, в том числе на Земле, в невообразимо древние времена. И, дойдя почти до конца этой главы «Летописей», мы наткнулись на раздел, заставивший нас буквально впиться глазами в текст. Речь шла об одном из самых загадочных феноменов, о котором сам тамплиер, похоже, то ли почти ничего не знал, то ли тщательно скрывал свое знание под покровом пространных рассуждений. Характеризуя это явление, он употреблял слово «туман», причем в странном, на взгляд непосвященных, сочетании с эпитетом «лиловый». Но нам не пришлось ломать голову над тем, что он имеет в виду, рассказывая о рождении лиловым туманом неких ignes fatui.[22]

Неужели скрывающие чудовищный газ глобулы оставили владевшие в незапамятные эпохи Землей твари из чужих Вселенных? До конца жизни в наши сознания впечатался тот страх, что исходил от тех страниц «Летописей».

«Никому не ведомо, где и когда Оно зародилось, и даже самые выдающиеся мудрецы были способны сказать о Нем не более того, что Оно могло появиться только оттуда, где все не так, как в нашем мире. Бесплотное, аморфное, чужое — думает ли Оно? Чувствует ли Оно? Никто не в силах понять Его, ибо Оно находится по ту сторону безумия и разума, страданий и наслаждений, греха и праведности.

Чего хочет посланец из сферы Немыслимого? Быть может, той величайшей, дарованной нам Господом Богом ценности, которой Оно — нечестивая тварь из царства Безумного Хаоса — лишено?

Да убоится тот, чьим злым роком станет созерцание Его ужасных отродий — лиловой мглы и бестиарных мутных огней! Ибо они отнимают жизненную силу у тех, кто есть и бодрствует, и дают тем, кто распался и ушел в сон небытия. Подобное питается подобным; мертвец восстанет из своей могилы и взалкает своего живого брата; трупные пятна расползутся повсюду и охватят все, что растет и дышит. Из части Оно воссоздаст целое, и из тлена поднимутся Его преданные слуги. Кто остановит ненасытную цепь зла, кому дано развеять лиловый морок и погасить нечестивые искры?..»

Каждый день я вспоминаю те слова, которыми мрачный тамплиер Беренгарий фон Лутц закончил эту главу своих чудовищных «Летописей черных солнц»: «Когда умрет нечто сущее, то будет ли оно опять жить?»

2000

Шимун Врочек

Высокий прыжок

Охренеть можно, думает старшина второй статьи Григорьев, глядя на гранату, которая только что (прям, блин, щас!) выкатилась к его лицу. Граненая шишка, металлический шар в геометрически правильной фасовке каналов, лежит на расстоянии вытянутой руки — в принципе, можно дотянуться и прижать рычаг — только толку, увы, никакого. Насколько помнит старшина, а помнит он обшарпанный стенд с плакатом: граната ручная Ф-1, вскрытая по оси симметрии; кольцо, пороховой заряд, рычаг, выдернуть и прижать, радиус поражения 200 метров, надпись химическим карандашом «Костя — дегенерат» и стрелка к запалу, похожему на зеленый член в разрезе, — у него осталось секунды три. Потом долбанет так, что мало не покажется.

Два, считает старшина. В ту же секунду пол вздрагивает и слышен потусторонний жуткий скрежет. Это еще не граната. Это означает, что железная коробка, по недоразумению именуемая подводной лодкой К-3, опять задела край полыньи легким корпусом.

Правее Григорьева, в ожидании кровавой бани лежит «тарищ адмирал флота». Лицо у него белое, как простыня на просушке. Он выдыхает пар и смотрит. Видно, что перспектива превратиться в тонкий слой рубленого мяса, равномерно размазанный по отсеку, прельщает его не больше, чем простых матросов.

Судя по комплекции товарища адмирала — фарш будет с сальцом.

Григорьев еще немного думает, потом подтягивает свои семьдесят килограмм на руках и укладывает животом на гранату. Еще один способ почувствовать себя полным идиотом. Граната упирается в желудок; холодит брюшные мышцы — это действует как слабительное. Старшина сжимает задницу, чтобы не обделаться. Страшно до чертиков. Почему-то как назло, ничего героического в голову не приходит, а из хорошего вспоминается только белый лифчик, обшитый гипюром. Дальше лифчика воображение не заглядывает, хотя явно есть куда. Обидно.

Один, считает старшина.

— Страшно, товарищ адмирал. У них лица живые.

До Васильева не сразу доходит.

— Что?

В трюме подлодки пляшут лучи фонарей. Маслянисто-черная жижа хлюпает под ногами — воды не так много, видимо, экипаж успел задраить поврежденные отсеки и умирал уже от удушья. Семь лет. Васильев идет за лейтенантом, который говорил про лица. Пропавшая без вести С-18. Лодка в открытом море получила отрицательную плавучесть и легла на дно — если бы не это, у моряков оставался бы шанс. Всплыть они не смогли; хотя насосы главных цистерн еще работали, и электроэнергия была. Проклятое дно держало, как присоска.

— Товарищ адмирал!

Луч фонаря выхватывает из темноты надпись на столе. Царапины на мягком алюминии сделаны отверткой — она лежит рядом.

«Будь прокляты те, кто научил нас пользоваться ИДА»

Рядом сидит, прислонившись к койке, человек в черной робе. На нем аппарат искусственного дыхания. Теперь адмирал понимает, что означает надпись. Лодку нашли спустя семь лет после гибели — а неизвестный матрос до последнего ждал спасения. Они стучали в переборки, чтобы подать сигнал спасателям. Они пытались выйти через торпедные аппараты. Глубина почти триста метров — значит, шансов никаких. Но они продолжали надеяться — и продлевали агонию.

Если бы тогда, в пятьдесят втором, лодку удалось найти, думает Васильев. Черт.

Ничего. Не было тогда технических средств для спасения экипажа С-18. Ее и сейчас-то удалось поднять с огромным трудом, чуть ли не весь Северный флот подключили…

Под ногами плещется вода с дизтопливом и нечистотами. Адмирал прижимает платок к носу.

«Будь прокляты те…»

Лейтенант резко останавливается — Васильев едва не втыкается ему в спину.

— Что?

Лейтенант присаживается на корточки и переворачивает очередное тело. Светит фонарем. Потом лейтенант смотрит вверх, на Васильева и говорит:

— Видите, товарищ адмирал?

Васильев смотрит и невольно отшатывается.

Молодой безусый матрос — из какой-то русской глубинки. Русые волосы в мазуте. Адмирал чувствует дурноту: матрос уже семь лет, как мертв, но у него розовое лицо с легким румянцем и никаких следов тления.

Он выглядит спящим.

Подводникам положены жратва от пуза и кино пять раз в неделю. А еще им положено отвечать на идиотские вопросы начальства.

— Объясните мне, мать вашу, как можно погнуть перископ?!

— Легко, — отвечает командир.

Григорьев, наделенный сверхчеловеческим чутьем, делает шаг назад и оказывается за колонной. Это перископ в походном положении. Отсюда старшина все видит и слышит — или ничего не видит и не слышит, в зависимости от того, как повернется ситуация. Судя по напряженным спинам акустика и радиста, они пришли к такому же решению.

— Так, — говорит Васильев и смотрит на капитана Меркулова. Старшину он не замечает.

— Я понимаю, — ядовито продолжает адмирал, — что вам перископ погнуть — нефиг делать, товарищ каперанг. Но мне все же хотелось бы знать, как вы это провернули?

— Очень просто, — говорит Меркулов невозмутимо. Потом объясняет товарищу адмиралу, что наши конструкторы, как обычно, перестарались. Заложенные два реактора (вместо одного, как у американцев на «Наутилусе») дают избыточную мощность, и лодка вместо расчетных 25 узлов подводного хода, на мощности реактора 80 % выжимает все 32.

— Разве это плохо? — говорит Васильев.

— У вас есть автомобиль, товарищ адмирал?

Васильев выражает вежливое недоумение: почему у представителя штаба флота, заслуженного подводника, члена партии с 1939 года, не должно быть автомобиля?