смог бы решить без поддержки самых властных людей империи. И ты прекрасно понимаешь, что этой поддержки бы не было. Твой сын мог бы повторить твой же путь: от неприятия к обидам и ненависти. Ненависти ко всем: тем, кто ему не помог; тем, кто служит не так, как императору того хотелось бы; по большому счету ненависти ко всей империи, которой он правит. Разве ты желаешь ему этого? Ты желаешь сделать его несчастным и спутать клубком огромных имперских проблем?
— Уже нет. Я это сама начала понимать в последнее время. Ты думаешь, я так легко сдалась после случая с князем Козельским? Я не сдалась. Я лишь вовремя поняла, что при нынешнем состоянии дел в империи Эдуарду лучше уйти в тень. Считай, что я сама освободила путь к престолу для почитаемого тобой Дениса Филофеевича. Ведь я знаю, какие у тебя с ним любезные отношения. Что в общем-то странно, если учесть, что между вами была дочь князя Ковалевского, — она усмехнулась, будто сказанным пыталась задеть меня.
— В таком случае, ты поступила очень разумно. Если бы борьба за престол обострилась, пострадали бы все. Тогда такой вопрос, ваше величество: зачем тебе таблички Святой Истории Панди? Ты же знаешь, что они не просто древняя реликвия. Эти тексты должны указать путь к Хранилищу Знаний — месту куда стремиться герцог Уэйн, представляя интересы Британии. Туда же с не меньшим желанием и настойчивостью стремятся некоторые люди, представляющие интересы России. Поначалу я думал, что ты, озаботившись поискам этих табличек, просто подыгрываешь Уэйну, но теперь понимаю, что ты представляешь какую-то третью силу, — говоря это, я понимал, что Глория скорее всего не ответит на этот вопрос, а если ответит, то вряд ли честно.
Но императрица ответила:
— С чего ты взял, Елецкий, что знания древних может искать только этот старый маразматик Уэйн? В Британии много иных сил, заинтересованных в этом. Здоровье принца Чарльза становится хуже, и все может повернуться так, что и в Лондоне начнется борьба за престол, который может скоро опустеть. Герцог Уэйн — мой враг, — Глория повернулась к окнам, выходящим на запад и будто где-то там, за зеленью дворцового сада увидела того самого Энтони Уэйна. — Этот мерзавец мой враг гораздо больше, чем ты! — ее взгляд метнулся ко мне. Неожиданно, она рассмеялась и добавила: — Чем был ты, в тот день, когда передал папки Козельского Денису Филофеевичу!
Я тоже улыбнулся. У императрицы имелось чувство юмора, правда несколько своеобразное.
— В сложившейся ситуации твой друг — маркиз Луис Этвуд? — догадался я. — Ты с ним встречалась в последней поездке на Кипр, когда пыталась оттянуть назначение наследника Филофеем Алексеевичем. Насколько я знаю, маркиз Этвуд устроил нам провокации на Бермудах с нашими кораблями и в целом отметился многими агрессивными высказываниями относительно России.
— Луис не устраивал провокацию на Бермудах, — с раздражением ответила Глория. — Он узнал о ней, когда этот акт уже свершился. И высказался по этому поводу так, что из его слов можно было подумать, будто он эти события одобряет и даже их финансировал. Однако, в политике как внешней, так и внутренней слова далеко не всегда отражают настоящие мысли и отношение к проблеме, о которой говорится. Когда я только готовилась стать второй женой Филофея, Луис возлагал большие надежды на мой брак. Он всерьез рассчитывал потепление отношений между нашими странами и писал об этом — можешь посмотреть исторические хроники Эшшела. Однако эти высказывания при дворе императора ему потом поставили в упрек. В нашей политике слишком поменялось направление ветра. Сейчас полезнее говорить другое, не то что было разумным говорить раньше. Пока так нужно.
— Скажи мне, дорогая, этот Луис, он был твоим любовником, когда ты была еще герцогиней Ричмонд? — я понимал, насколько опасен мой вопрос. Львица сейчас вполне могла броситься на меня. Но мне иногда нравится нажимать на болезненные точки дам, имеющих подобный характер. Это может как разозлить их, так и сделать еще откровеннее.
— Какая наглость! Елецкий! — Глория подскочила ко мне, ее губы на миг сжались, и она выдохнула: — Да как ты смеешь⁈
— Разве это не так? Мы же откровенны друг с другом, — я обнял ее и привлек к себе. Решительно, так что она почувствовала силу моих рук.
— Это не твое дело! Это вообще не имеет отношения к нашему разговору! — она попыталась вырваться.
— Успокойтесь, ваше величество! Я просто спросил. Вопрос почти невинный. У нас же с тобой особые отношения, да? Та ненависть ко мне, которой ты была полна в день нашего первого знакомства по коммуникатору, осталась в прошлом. Что пришло на смену ей? — я провел ладонью по ее спине вниз, к ее выпуклым округлостям. — Серьезные разговоры и разговоры о политике — это хорошо, но их не грех разбавить отвлеченными эмоциями. Так скажешь? Мне интересно, угадал я или нет.
— Это не твое дело! Но если для тебя это так важно, то да, — она разжала мои руки. —
На пару минут наступило молчание. Глория, поправляя платье отошла к шкафу. Я достал коробочку «Никольских», но все-таки отбросил желание закурить, и мысленно вернулся к нашему разговору. Вспоминал сказанное ей, одновременно постарался вспомнить, какие еще вопросы я желал для себя прояснить в этом очень важном разговоре.
— Скажи мне, эти таблички, которые с историей Панди, лично тебе они зачем? — спросил я, все еще вертя в руках коробочку «Никольских». — Ведь, чтобы добраться до Хранилища Знаний, помимо них еще очень много чего нужно. Все это очень полезно для империи в целом. Знания древних могут вывести науку и технику на новый уровень. Только еще раз повторю: все это — большое дело имперское. Но из твоих слов я понял, что дела империи после обиды на князей тебя не слишком волнуют. Теперь для тебя имеют значение только личные интересы.
— Елецкий, ты без сомнений очень хороший маг, но недальновидный политик, — ответила она, возвращаясь ко мне. — Любая вещь, из тех, что открывают дорогу в древний тайник — это прежде всего очень серьезный капитал, разумеется, не денежный, но политический — капитал на основе будущего потенциала развития. И он же, возможно, предмет торга в борьбе за власть как здесь в России, так в Британии. Причем в Лондоне весомость этих вещиц, как политического аргумента намного выше.
