тебе будет дана возможность увидеть, как изменился мир за то время, пока ты Спал.
— Я снова стану Льдом?
— Ты снова станешь Льдом, — подтвердил Язон.
— А Сара? А Циль?
— Если они заслужат этого.
— Обязательно. Сара и Циль тоже… Я сделаю все возможное, чтобы Циль…
— Ну, ладно. Овцы ждут. И Дор будет гадать, кто я. Не думаю, чтобы он меня помнил.
— Четырнадцать дней, — повторил Капок. — Они будут там, все соберутся. Теперь у нас девять домов, родились четыре ребенка, и пять женщин ходят с животами. Сара снова носит ребенка, она одна из них…
— Я знаю, — мягко сказал Язон. — Прощай.
Он ушел, оставив Капока с овцами, собаками и До-ром.
Глаза Дора горели.
— Это ведь был Язон, да? — спросил он. — Он говорил с тобой.
Капок кивнул:
— Давай поведем овец на холмы, Дор.
И всю дорогу Капок рассказывал ему о Язоне.
Лэрд писал эту историю, сидя в постели и облокотившись на подушки. Пергамент был расстелен на доске перед ним. Все в доме заметили, как он пишет, а женщины даже попросили прочесть написанное вслух. Язон в этой истории практически не участвовал, поэтому она никак не могла навредить ему, и Лэрд уступил просьбам.
Задолго до конца мнения присутствующих разделились — кто выступал на стороне Хакса, а кто говорил, что прав был Линкири.
Когда Лэрд наконец дочитал, Сала спросила:
— А почему Капок лишился дома? Ведь он и Сара все делали правильно.
— Если любишь людей, — ответила за Лэрда мать, — то идешь на все, чтобы сделать их счастливыми.
«Если это действительно так, — подумал Лэрд, — почему Юстиция и другие дети Язона больше не защищают нас, как это было раньше?»
Вскоре из хлева вернулся отец — он кормил и поил животных. Ему также пересказали историю и задали вопрос Салы.
— Он заплатил цену, — ответил отец. — Кто-то должен платить. — Затем он повернулся к Лэрду:
— Как только погода прояснится, перетащим в деревню деревья, которые ты отметил. Без тебя мы их вряд ли найдем.
— Ни в коем случае, — запротестовала мать. — Он же еще болен.
— Я не подведу, — кивнул Лэрд.
Глава 8
НА ПУТИ ДОМОЙ
Они вышли, едва забрезжил рассвет, — двадцать два мужчины с одиннадцатью парами лошадей, тянущих дровни. Впереди шел Лэрд: в этом году, впервые с тех пор как он начал метить деревья, его признали равным. Он отметил сорок четыре дерева, по четыре на упряжку лошадей. Бок о бок с ним, в головном отряде, ехал отец.
Впереди показались отмеченные Лэрдом деревья. У каждого четвертого по счету дерева оставалось по двое мужчин с топорами и пилами. Они повалят его, оттащат к третьему дереву, повалят его, перейдут ко второму, потом — к первому, а там и домой. Самые опытные лесники и самые выносливые лошади шли последними — они заходили дальше всех. В этом году строй замыкали Лэрд и отец. Они оба заслужили эту честь.
К заходу, когда пришлось разбивать лагерь, от двадцати двух человек осталось всего шестеро. На дровнях лежали заранее заготовленные шесты и мазаные стены для шалашей — чтобы сделать маленькое стойло для лошадей и хижину-времянку для людей. На постройку всего этого потребовалось лишь полчаса — подобные мазанки они строили каждый год, а летом тренировались на поле.
— Ну что, гордишься собой? — поинтересовался Язон. — О, извини, я напугал тебя?
Лэрд стряхнул с себя мерзлые листья и снег.
— Ты-то не знаешь, что это такое, испугаться. Тебя, наверное, никто никогда не пугал.
— Ошибаешься.
— А с чего это я должен гордиться собой?
— Ну, всю дорогу ты ехал впереди всех. А потом именно ты нашел то мачтовое дерево, что уже начало крениться. Все согласились с твоим мнением, что срубить его стоит в этом году, а не ждать следующего — все считают эту находку самой стоящей, в низовьях реки это дерево можно хорошо продать. В общем, ты был на высоте.
— Кончай смеяться.
— Я не смеюсь. Ты честно заслужил похвалы. Примерно то же самое я ощущал, когда впервые сел за пульт управления крейсером. Ритуалы перехода. Я прожил много лет, но до сих пор, глядя на юношей, которые с гордостью принимают ответственность мужчины и не понимают еще, что в сторонке стоять куда лучше, я испытываю искреннюю любовь. Это лучшие дни в твоей жизни.
— Были, — уточнил Лэрд. — Пока ты не объяснил что к чему.
— Хочешь покажу, как ты выглядишь со стороны?
— Что ты имеешь в виду?
В следующее мгновение он вдруг увидел себя таким, каким видел его Язон незадолго до привала. С серьезным, нарочито хмурым видом он разговаривал с мужчинами из отряда. Только сейчас Лэрд заметил, как они прячут улыбки. Улыбки добродушные, веселые — но, как и прежде, покровительственные. Он по-прежнему был мальчиком, хоть и притворялся, что стал мужчиной. Когда видение исчезло, он ощутил глубокий стыд. Отвернувшись от Язона, Лэрд побрел наугад в сгустившуюся тьму.
— Мне казалось, ты уже достаточно набродился по сугробам, — окликнул его Язон.
— Ты и Юстиция! Эти ваши видения! Вы себя-то со стороны видели?
— Не раз и не два, — ответил Язон, шагая за ним.
— Чего ты добивался? Хотел пристыдить меня?
— Взгляни-ка еще раз. -Нет.
Но протестовать было бессмысленно. Снова наплыло видение, только на этот раз поданное с точки зрения Лэрда. Он ехал впереди всех, разговаривал с отцом, объяснял свой выбор деревьев внимательно слушающим мужчинам. Однако теперь картина омрачалась горечью и стыдом, охватившими его. Он снова почувствовал, как накатила волна счастья. Но самому себе он казался самодовольным глупцом, поэтому видение разозлило его еще больше.
— Хватит! — крикнул он.
— Лэрд! — донесся из маячившего в отдалении лагеря голос отца. — Что-нибудь случилось?
— Нет, папа! — откликнулся Лэрд.
— Тогда возвращайся. Уже темнеет, если ты вдруг не заметил!
Лэрд не мог ответить, потому что Юстиция снова послала ему видение. Те же самые воспоминания о том же самом дне, только исходящие не от Язона, и не от Лэрда, а от его отца. Весь день отец внимательно следил за Лэрдом, видел, какие глупости он говорит — но он помнил юношу еще совсем ребенком, помнил и день, похожий на этот. Он помнил мальчика, который обмороженными пальцами цеплялся за кусок речного льда, — ради чести, или веры, или мужества. Любовь и восхищение, испытываемые им, были настолько сильны, что, когда видение наконец угасло, у Лэрда в глазах стояли слезы. Он еще не был отцом, но помнил, что это такое, и душа его тосковала по тому маленькому мальчику, который ушел навсегда, которого
