Говорит Прескот с тем характерным отсутствием заблаговременной продуманности, какого и следует ожидать от человека, вспоминающего далекое прошлое. Он перескакивает с одного на другое, обращаясь к различным крепко впечатавшимся воспоминаниям, но я считаю, что это придает его повествованию определенную непринужденность и энергичность. Идя на некоторый риск вызвать неудовольствие у языковых пуристов, я в большинстве случаев лишь исправлял пунктуацию, сохраняя ход мыслей Прескота таким, как он его излагал.
Он пока не сказал ничего примечательного о смене сезонов и, как правило, использует именно это понятие, а не «год», которое почти не упоминает. Как я подозреваю, сезонные циклы на Крегене могут быть более сложным астрономическим, метеорологическим и сельскохозяйственным явлением, чем привычная для нас смена времен года.
Джеффри Дин так сказал мне:
— Вот кассеты из Африки. Я пообещал Дэну Фрезеру чтить обещание, данное им Дрею Прескоту — так как искренне верю, что за желанием Прескота рассказать свою повесть людям Земли стоит какая-то цель.
Я тоже так считаю.
Алан Берт Эйкерс.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Вызов Скорпиона
Однажды меня уже выбросили из рая.
И теперь, пытаясь соединить разорванные нити своей жизни здесь, на Земле, я, Дрей Прескот, понял, насколько же бесполезно притворяться, будто все вернулось в прежнее русло. Все, что мне дорого, все, чего я хотел, на что надеялся, чем был счастлив — все это по-прежнему находилось на Крегене под Солнцами Скорпиона. Там, как я знал, меня по-прежнему ждала моя Делия. Делия! Моя Делия Синегорская, моя Делия на-Дельфонд — потому что Звездные Владыки пренебрежительно выставили меня обратно на Землю прежде, чем Делия смогла стать Делией на-Стромбор. Там, на Крегене, под Антаресом, находилось все, чего я желал, и в чем мне было отказано здесь, на Земле.
Возвращение на Землю обогатило меня одним неожиданным опытом.
Разразился мир.
С восемнадцати лет я не знал ничего, кроме войны, если не считать краткого и бесплодного периода Амьенского мира. И даже тогда я полностью не освободился от службы. Последствия этого нового мира были для меня простыми и неприятными.
Подробности моих скитаний после того, как мне не удалось избежать расспросов, когда я в голом виде прибыл на тот пляж в Португалии, не имеют значения, так как я признаю, что находился тогда, должно быть, в состоянии шока. С точки зрения вахтенных, я исчез за бортом той ночью, семь лет назад, бесследно пропал с юта «Роскоммона» в ночь после захвата нами французского восьмидесятипушечного корабля. Будь я, с точки зрения флота, по-прежнему жив, то при нормальном ходе событий мог бы ожидать производства в капитаны третьего ранга. Теперь же, с наступлением мира и необходимостью как-то объяснить семилетний промежуток в жизни, когда корабли ставили на прикол, а моряков выгоняли в шею гнить на берегу, — мог ли я, простой Дрей Прескот, надеяться достичь этих головокружительных высот офицерской карьеры?
По воле случая я как раз находился в Брюсселе, когда Корсиканец сбежал Эльбы и поднял Францию к последнему блеску Ста Дней.
Как мне представлялось, я вполне понимал чувства Бонапарта.
Мир лежал у его ног, а потом не осталось ничего, кроме крошечного острова. Его отвергли, низложили, от него отвернулись друзья — его тоже, в некотором смысле, вышибли из обретенного рая.
Сражаться против Бонапарта и его флота было моим долгом, поэтому я не ощущал ни малейшей несообразности, когда в тот роковой день восемнадцатого июня 1815 года оказался при Ватерлоо.
Все эти названия теперь хорошо известны — Ла-Бель-Альянс, Ла-Э-Сент, Угумон; Ваврский тракт, атаки, каре, поражения английской и французской кавалерии, натиск Старой Гвардии — обо всем этом говорили и писали, как ни об одной другой битве на всей этой планете Земля. Каким-то образом в том сокрушительном граде залпов англичан, когда пешие гвардейцы отбросили элитные части Старой Гвардии, и я шел в атаку в составе 52-го полка Колборна, и мы увидели, как эта гвардия заколебалась и отступила, а потом удирала следом за разбитыми осколками французской армии, мне удалось тогда обрести отдающее порохом, горькое, неприятное болеутоляющее средство от своей безнадежной тоски.
Под конец битвы мне довелось оказать некоторую помощь одному английскому джентльмену. На него несвоевременно напирала группа ругающихся усатых гренадеров Старой Гвардии, и он с радостью позволил мне отогнать их. Встреча эта оказалась немаловажной. На самом деле, веди я ту же жизнь, что и обыкновенные люди — то есть, живя достойной жизнью на той планете, где родился, до самой смерти — тогда данная встреча стала бы самым знаменательным событием моей жизни. За те дни, пока он выздоравливал, наша дружба окрепла, и по возвращении в Лондон я, по его настоянию, погостил у него. Заметьте, я не упоминаю его фамилии и делаю это по весьма веским причинам. Достаточно сказать, что благодаря его дружбе и влиянию мне удалось поместить свои небольшие денежные сбережения в хорошие руки, и я считаю, что мое нынешнее земное богатство ведет происхождение с поля Ватерлоо.
Но рассказывать вам я буду не о своих днях на Земле.
Испытывая потребность снова увидеть широкие горизонты и почувствовать под ногами кренящуюся палубу корабля, я отправился в плавание — в качестве пассажира — и медленно плыл в направлении Индии. Там я надеялся найти что-то такое, чего в общем-то толком не представлял, но нечто способное притупить мою постоянную не стихающую боль, делавшую всё творимое мной на Земле всего лишь бессмысленным и бесцельным прозябанием.
В тех злых шутках, которые сыграли со мной Звездные Владыки, мне тогда не виделось никакого смысла. У меня не было сколько-нибудь ясного представления о том, кто они такие или что они такое — да и плевать я тогда хотел на это, лишь бы они вернули меня на Креген, под Антаресом. Я видел ту великолепную хищную птицу с ало-золотистым оперением, более крупную, чем ястреб или орел — Гдойная, кружившего надо мной в решающие минуты. Также я видел белого голубя, который, поднявшись в небо, не обращал внимания на этого ало-золотого орлана. Тут действовали силы, которых я тогда не понимал и не хотел понимать — когда Звездные Владыки сражались за то, чего они нечеловеческим, неисповедимым для меня образом желали, с теми силами, которые там ни противостояли им, а Саванты — в конце концов, просто люди, всего лишь человеки — потрясенно взирали на происходящее и пытались передвигать фигурки судьбы в расчете на благо простых смертных.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
