Читаем без скачивания Культурный герой - Александр Шакилов

Во что бы то ни стало он решил арендовать шезлонг, приобрести упаковку презервативов и окунуться в теплом южном море.

Гостиницы на побережье и частные пансионаты Ваську не заинтересовали. Подумаешь. А вот автокемпинг с палатками — это да, это по-настоящему круто. Попивая «Жигулевское», Васька пытался сообразить, как реанимировать Анжелу. После пятой бутылки у него случилось озарение.

Сначала он заклеил черепную коробку девушки «Моментом». Потом припал губами к клитору и хорошенько дунул. Анжела застонала. От удивления Васька отпрянул, но плоская девушка потребовала вернуться и продолжить. Васька повиновался.

Он дул, она стонала.

Все честно.

Сквозь дыру в корпусе подстенника сочился свет. Вот уже пару минут как лампочка мерцала, затухая и вспыхивая с удвоенной силой. Аккумулятор, питаемый от генератора, почти что разрядился. Логика простая: коль бур не вращается, электричества камикадзе не надо, отмучался, болезный.

— Честно, положа руку на сердце, — Старлей провел ладонью по шершавому черепу, — на все сердца, сколько их там у тебя есть, Степан, скажи мне, налей, да, нормально, да… Вот скажи, и не обидно тебе? Только честно!

Тушканчег украдкой смахнул слезу. Слеза упала на пласт малинового йогурта, внешне напоминающий табурет, завязший в прессованной туалетной бумаге. Запахло паленым, табурет-йогурт задымился.

— Обидно.

Старлей, набрав полный рот слюны, плюнул — и потушил пожар.

— Тебе должно быть очень обидно, а не просто обидно.

— Мне очень обидно, а не просто обидно.

— Так это ж хорошо! — Василий вылил водку в рот, причмокнул и вытер рукавом губы.

— Что ж тут хорошего? — Тушканчег последовал примеру товарища. Разве что пасть свою он промокнул кончиком хвоста.

Василий пояснил:

— Хорошо, что ты обижен на своих соотечественников и желаешь отомстить.

— Я? — Тушканчег поднялся с корточек и подошел к табурету. Поднатужившись, выдернул его из Стены и сел, закинув лапу за лапу. — Я?!

— Ты.

— Ну-у… раз ты говоришь, то…

— А лучший способ отомстить соотечественникам — это сообщить мне, где находится слабое место Стены.

Уши тушканчега обвисли, морда побагровела от спиртного.

— Васька, я тебе расстрою, но у Стены нет слабых мест.

— Да ладно тебе, — не поверил Старлей.

— Крест на пузе! — побожился Степан. — Быть мне фунтиком ебливым!

— Черт! — После такой серьезной клятвы у Старлея не было ни малейшей причины не поверить старинному другу. — Черт!

— Ага. А ты говоришь, месть. Захочешь — не получится.

Старлей хлюпнул в стаканчики, отмерив чуть больше половины, по четвертое кольцо сверху. Задорно хекнув, бойцы двух разных армий выпили и захрустели крохотными пупырчатыми корнишонами. Старлей попытался наморщить лоб, но получилось у него плохо, малоубедительно:

— Поставлю вопрос иначе. Чего боится Стена? Чем ее можно уничтожить?

— А! Это другое дело! Есть, Васенька, есть одно надежное средство! Слушай… — Обильно вставляя в повествование заумные термины «фиговина» и «хренотень», Степан рассказал, как, чем и когда можно сравнять Стену с уровнем моря. Способ был настолько прост и очевиден, что Васька понял: в умственном развитии ему невероятно далеко даже до покойного товарища Эйнштейна, соседа из сорок пятой квартиры, не знавшего в той, мирной, жизни таблицу умножения и презиравшего Пифагора за какую-то там теорему.

Внезапно Степан замолчал и посмотрел в глаза Василию: — Это что же получается, я — предатель? Я своих сдал тебе, вражине?! Выпил — и разболтал военную тайну?!

— Да, — просто ответил Старлей. — Так точно! И жахнул в грудь мерзкому тушканчегу.

С самого начала беседы Старлея мучила изжога, и вот — облегчение.

— Смерть оккупантам!

Еще дымилась обугленная груда костей и шестеренок, а Старлей уже двигался к поверхности Стены. Он шел, жег и загребал сметану горстями. И вспоминал Анжелу. Как вместе отдыхали, как было весело. Однажды утром Васька проснулся, а надувная красотка исчезла. Осталась только куртка, купленная в секонд-хенде. Ни записки, ни полслова на прощание. Васька загрустил, просидел, кусая кулак, до вечера. А потом полог палатки откинулся, внутрь заглянул отец и сказал: «Ну что, сына, хорошо на югах?» — «Хорошо, папа», — ответил Васька, наклоняясь так, чтобы отцу было удобней стегать ремнем, широким, армейским, с прямоугольной бляхой, из которой выпирала звезда…

Старлей шел сквозь Стену к миру людей, к голубому небу, испачканному коричневым дымом от горящего мусора. Шел и думал, что сведи его судьба с Анжелой вновь, он сделал бы вид, что не узнал красотку. Это был бы гордый поступок. Настоящий мужской поступок. Вот только вся проблема в том, что она, шлюха и развратница, и в самом деле не вспомнила бы мальчишку-фашиста — уж очень он изменился. По крайней мере, Старлею хочется думать, что причина именно в этом.

Сведи их судьба, Старлей сказал бы Анжеле: «За дюну удалимся, сестрица?»

Вряд ли она отказала бы. А если бы и так, то счастью Василия не было бы предела. Тогда ведь не все потеряно, еще можно любить ее — честно, от души! — и писать письма с фронта, и верить, что она ждет. Рыдает по ночам и ждет.

Но чудес не бывает.

Личинке пора расправить крылья.

Расширяя проход плечами, Старлей выбрался из Стены. Ледяной ветер ударил в лицо. В двух шагах смердела куча отбросов, не сметанных, но реальных. Ноги холодил асфальт, витрины бутиков отражали худое, изможденное лицо.

Старлей посмотрел на манекенов, разодетых в шелка и замшу, на прошмыгнувшую мимо дамочку в обтягивающих брючках, на припаркованные у бордюра дорогие авто, на детскую надувную горку у «Макдональдса» — и понял:

Стена повсюду.

Стена всегда была здесь.

Просто он, Васька, не видел.

Это не Город, это сплошной кефир. И надо что-то решать.

ДОРОГА ИЗ ХЛЕБНЫХ КРОШЕК

— Без моей команды, — скажет

он, — вокруг тебя не ляжет

мгла, и медленной волною

не сойдется над тобою

восхитительная тишь.

— Если говорить о тиранах… Готов поспорить, что все, чего хочется рядовому тирану, — это чуть-чуть любви. Полагаю, что в детстве у них с этой самой любовью были серьезные проблемы. Штука же в том, что проблемы у них были не просто так, а за дело. Неприятными они были детишками. Может, из ушей у них воняло, или они писались в постель, или были такими слабаками, что не прибить их просто не представлялось возможным. И вот они выросли, стали тиранами, но по-прежнему у них воняет из ушей, по-прежнему они писаются и по-прежнему совершенно не верят, что, несмотря на эти маленькие недостатки, полюбить их все-таки можно. Кстати, как тебе мои уши?

Анжела ничего не ответила. Ответить она и не могла, потому что рот ее был заклеен изолентой. В лучшем случае она могла бы помычать. Однако и не мычала. Ротмистр Чача аккуратно примотал ее руки к столбикам кровати черным компьютерным кабелем, проверил, надежно ли привязаны ноги, и сказал: «Ну что ж, приступим».

— Из закуски только килька в томате. — Официант в белоснежной рубашке склонился над столиком, наставив ручку на книжечку с заказами.

Старлей поморщился и сказал:

— Терпеть не могу рыбу. Скользкая она и холодная. Нет, не хочу кильку.

— Аналогично. Давайте просто водку. Два графина, и чтобы со льда.

Официант кивнул и исчез в направлении кухни. Кир откинулся на спинку стула и поводил соломинкой в своем стакане с колой. Старлей газировки не пил из принципа.

Погребок этот, с росяной изморосью на каменных стенах, заросшими паутиной лампочками, бочками по углам и чем-то маленьким, черным и мохнатым, возившимся за бочками, был последним местом в городе, где можно было заказать графин холодной водки. Во всех остальных ресторанах давно подавали растворитель.

— Ну и как оно там, в Стене?

Старлей гадливо сплюнул и ногой плевок не растер.

— Мерзко. Двинуться не можешь, и она тебя щупает.

— Кто — она?

— Да Стена же. Лезет тебе во все дыры, шунтует, как вонючий проктолог.

— А ты?

— А ты висишь. Вроде как в космосе, но вроде как и в навозной яме. А вылупляешься голеньким.

— Так она наверху мягкая?

— Как сметана. Перепончатая такая сметана. Сметана, над которой поработали пауки.

Официант с подносом приблизился к их столику танцующим шагом и сгрузил два графина водки, запревших, со слезой, и почему-то глубокую тарелку с килькой. Хотя кильку и не заказывали.

— За счет заведения уважаемым гостям, — пропел официант.

— Пшел вон, половой! — рявкнул Старлей.

— Ну что ж вы так, — заныл официант. — У меня работа, дети малые. Я бы сам на эту кильку не смотрел, глаза б мои ее не видели, но служба, служба. Ноблес оближ.