Читаем без скачивания История Рай-авеню - Дороти Уннак

Если Чарли О’Брайн считал, что его мать будет счастлива или тронута его решением, то сильно ошибался. Когда он демобилизовался и вернулся домой, его разногласия с матерью только усилились.

— Все это не имеет никакого смысла, Чарли. После встречи с твоим отцом я не проявляла никакого интереса к моей религии. Для меня она не играла никакой роли.

— Но мне важно узнать, мама, почему нам не разрешалось ничего знать об иудаизме.

Мать считала, что Чарли странный парень. Он был крепкий, коренастый, улыбчивый. В детстве все время приносил домой бродячих собак, раненых птиц. Дрался с ребятами, которые дразнили кошек или издевались над маленькими. Он был ее последним ребенком. Его братья и сестры стали уже взрослыми и покинули родителей. В доме оставались только Чарли и Юджин.

— Твой отец и я, мы считали, что тебе лучше не знать про это. Вы все приняли крещение и воспитывались как добрые католики. Такие вы и есть теперь. Мы с отцом договорились, что это будет так, когда я выходила за него замуж.

— Но ведь есть и другие родственники, мама. У меня есть тети, дяди, двоюродные сестры и братья, о которых я ничего не знаю. Ты же говорила, что ты сирота и у тебя никого нет.

— У меня и не было никого.

Выражение лица матери стало жестким. Такое лицо он помнил у матери, когда к ней приходили монашки и пытались убедить ее в том, что надо принять католическую веру.

— Ты хочешь знать о моей семье, о Грейфингерах? Хорошо. Мой отец объявил меня мертвой, когда я вышла за твоего отца. Обо мне не просто перестали говорить и забыли. По мне справили поминки в прямом смысле этого слова. Я как бы умерла, и они оплакивали меня. Для них я была умершей дочерью. Мой отец убил меня. А моя мать, мои братья и сестры примирились с этим. Об этой семье ты хочешь узнать? Что они могут дать тебе, Чарли? Ты же сын их умершей сестры. Ты не можешь иметь с ними ничего общего. У тебя нет ни малейшего представления о…

— Я думаю, что имею право сам во всем разобраться.

Мать заговорила жестким голосом:

— Это не твоя семья, это моя семья. Ты к ней не имеешь никакого отношения, Чарли! Какую пользу ты извлечешь для себя из этого?

— Но ты все-таки не была так безразлична к своей религии, мама, не так ли? Бен рассказал мне об одной пятнице, когда вы отмечали религиозный праздник со свечами и…

— Бену следовало бы держать язык за зубами.

Она вся сжалась от боли, которую ей причинили эти воспоминания, и Чарли обратил внимание на то, как она состарилась. Вокруг глаз пролегли глубокие морщинки. Кожа на щеках стала дряблой. Она похудела за годы войны. Трое ее сыновей были в армии, а один находился в Риме. Она связала за это время сотни варежек, носков, десятки свитеров. Отправила столько посылок с едой, сколько продуктов смогла получить по карточкам. Продавала кое-что на черном рынке, чтобы купить какие-то лакомства для сыновей и внуков, когда те приезжали домой на побывку. Утешала своих дочерей и невесток. Ждала, молилась и страдала.

Она упорствовала, когда ее сын-священник пытался обратить ее в свою веру. А теперь вот другой сын, такой, казалось бы, надежный и предсказуемый Чарли в опасности. Как бы ужасно ни было то, что он увидел и испытал на войне, ей хотелось, чтобы он просто продолжал жить по-старому и не валял дурака, не рушил то, что она и ее муж создавали всю жизнь.

Она закрыла глаза, услышав неизбежный вопрос: кто из детей знал правду?

— Я ни с кем не говорила об этом, кроме Юджина.

— Когда ты сказала об этом Джину?

— Когда он спросил меня. После того как он стал священником, заинтересовался, почему я никогда не говорю с ним о религии и не хожу в церковь. Он спросил меня напрямик, и я все ему рассказала, Чарли.

— А как насчет других? Ты еще кому-нибудь говорила?

— Не было повода. Они в общем-то догадывались в той или иной степени, но мы не касались этого.

— Боже мой, мама, ты говоришь так, как будто это какая-то ужасная тайна, как будто ты виновата в совершении какого-то преступления…

Слезы полились из выцветших глаз матери.

— Чарли, все это произошло очень давно. Твой отец и я думали, что это наше личное дело. Почему бы тебе не забыть обо всем этом?

Какие еще тайны она хранила? Была ли какая-то страшная тайна, которая окутывала все их детство? Однажды он подслушал, как два его старших брата говорили о родителях матери. Они сочиняли просто дикие истории: ее отец, оказывается, был крупный гангстер, и она убежала из дома. Они еще болтали, что ее мать была богатой наследницей, которая должна была оставить дочь на ступенях сиротского приюта.

Их семью все время окутывал какой-то таинственный покров. Чарли помнил, что во время разговоров родственников, которые собирались в их доме на праздник, вдруг воцарялась внезапная неловкая тишина, когда кто-то — тетя, дядя, двоюродный брат или сестра — начинал рассказывать анекдот про евреев, подражая еврейскому акценту. Или когда обсуждали последнее выступление по радио отца Кофлина. Или когда на Пасху монахини объясняли им в деталях, какую роль играли евреи в распятии Христа, и они прибегали домой и рассказывали матери об этом, она выслушивала их молча с непроницаемым лицом.

Однажды она спросила:

— Откуда это сестра Вероника так много знает? Она что, была там, когда распинали Христа?

Джин никогда ничего не говорил ему. Должно быть, целью Джина было обратить мать в католичество.

— Мама, ну пожалуйста. Я не хочу расстраивать тебя. Просто хотел, чтобы ты знала, что я начал изучать иудаизм и… И я хочу знать историю твоей семьи — нашей семьи. Это ведь моя жизнь.

Мать прикоснулась к его щеке, на которой была щетина:

— Тебе нужно побриться, Чарли.

Он взял руку матери, повернул ее к себе ладонью и поцеловал:

— Все будет хорошо, обещаю тебе.

Мать кивнула и попыталась улыбнуться.

— Слушай, ма, готов поспорить, я знаю, что сказал Джин, когда ты рассказывала ему об этом.

Чарли поднял голову. Его глаза сверкали, а в голосе зазвучала музыка — он подражал братцу, и весьма талантливо. Он проговорил:

— Ну что ж, мама, наш Господь и Божья матерь ведь тоже были евреями!

Наконец-то мать рассмеялась. Она обняла его:

— Именно это он и сказал.

Глава 9

Юджина постоянно пугала его собственная физическая красота. В детстве он слышал, как его называли ангелочком, золотком, необыкновенно красивеньким, прелестью. Он избегал смотреть на себя в зеркало. Когда причесывал свои белокурые бархатистые волосы, смотрел только на отражение расчески. Иногда он заглядывал в свои глаза, зрачки которых похожи на застывшую воду с черной окантовкой, и чувствовал себя загипнотизированным. Он терял время и, становясь старше, должен был признаться, что иногда не понимает себя. Он никому не смог бы объяснить того, что с ним происходило. Не находил слов, чтобы описать случившееся и то чувство вины, которое испытывал по этому поводу.

В детстве у него было несколько припадков эпилепсии, но они прекратились после того как ему исполнилось семь лет. Врачи говорили, что угроза заболевания миновала. Эта форма эпилепсии ему больше не грозила.

Наряду с припадками у него проявлялись некоторые странные состояния, когда он как бы застывал с широко открытыми глазами и выпадал из реальности, а позднее не мог объяснить, что с ним происходило.

Если бы он был каким-нибудь оболтусом, то преподающие в школе монахини решили бы, что он специально прикидывается и отлынивает от занятий. Начали бы его стыдить и наказывать. Но Юджин всегда пользовался всякими привилегиями. Он не похож на других. На нем печать Божья.

Однажды он стал говорить об этом своей матери. Она спокойным голосом заверила:

— Ничего страшного. Просто так твой мозг отключается, когда ему требуется отдых. С возрастом пройдет.

Она говорила авторитетным тоном. В конце концов, она ведь медсестра.

Мать, кажется, была довольна тем, что он поступал в семинарию, но они никогда не говорили об этом друг с другом. Какие бы чувства она ни испытывала по тому поводу, что ее сын намерен стать иезуитским священником, она держала их при себе. Юджину мать казалась очень загадочным человеком. Приехав домой перед тем как его должны были рукоположить в сан священника, Юджин спросил мать, не позволит ли она ему после посвящения крестить ее. Ее реакция была весьма неожиданной для него. Ее голос стал суровым, выражение лица жестким:

— Этого никогда не случится, Юджин. Никогда больше не говори со мной об этом. Никогда.

Она окинула его взглядом чужого человека, но в то же время знающего его тайну. Порой, когда мать глядела ему в глаза, проникая в самую глубь души, он думал о том, что это за тайна и почему она никогда не говорит с ним об этом.

После окончания семинарии Юджина послали учиться в северо-американский колледж в Риме. В течение трех лет он обучался там вместе с самыми блестящими молодыми людьми из семнадцати американских штатов и всех провинций Канады. Он не только научился бегло говорить по-итальянски, но также выучил испанский и немецкий. Изучал историю церкви и мог бы преподавать в высшем учебном заведении. Так хорошо знал химию и математику, что мог бы поступать в медицинскую высшую школу. Как отличного студента, его должны были послать наряду с девяносто пятью процентами других выпускников назад в Соединенные Штаты.