одну из теремных клетей. Охраняла, чтобы не сглазил никто, не подсунул робичичу под ржаные снопы да меховые одеяла сломанную стрелу али чужой кинжал.
Святополк усмехнулся. Не сбережет это Ярослава, не сбережет. Охраняй не охраняй, от хазаров робичичу не уйти. Багатур-тархан, верно, уже добрался до терема того степного князька. Будет всем соседям наставление: вот что бывает, коли якшаешься с ладожским князем.
Эти мысли развеселили Святополка, отогнали мрачные думы. Назавтра еще с боярином Гостивитом потолкует. Верно, не все ладно нынче на Ладоге, нет у робичича мира даже с собственными боярами, коли те такие речи вести стали.
Святополк размышлял об этом все время, пока дожидался возвращения Ярослава в терем. И когда совсем близко вновь зазвучали громкие крики и смех, и песни, и все остававшиеся в тереме люди высыпали на подворье встречать молодых, он вдруг ни с того ни с сего вспомнил то, о чем говорили они с робичичем нынче у него в горнице. Как наказал их отец и отправил в подпол, и Святополк ревел, но пытался скрыть свои сопли от ненавистного братца.
«Я всегда ведаю, когда ты лжешь», — так сказал ему Ярослав той ночью, когда все его отговорки не смогли обмануть робичича, и тот прознал про его слезы.
«Я всегда ведаю, когда ты лжешь».
И стало Святополку уже не шибко весело на свадебном княжеском пиру.
Девка в тереме IV
Звениславка открыла глаза. Не шелохнувшись и едва ли дыша, она скосила взгляд вправо. Подле нее на постели из меховых шкур спал мужчина.
Ее муж.
Его тяжелая рука лежала у нее на животе, сковывая движения. Звениславка отвела взгляд от его лица и уставилась на низкий потолок клети прямо над головой. Снаружи доносились какие-то звуки, и скудное убранство клети все четче виднелось в предрассветных сумерках. Княжье подворье медленно просыпалось.
Звениславка моргнула и почувствовала, что по щекам катятся слезы. Она бы смахнула их, но боялась пошевелиться и разбудить князя.
Ее мужа.
Почти затянувшиеся порезы на скуле защипало, когда на них попали слезы. Она подавила вздох и прикусила губу. Что страшнее: разбудить князя своим неловким движением али он проснется да увидит, что она ревет?.. Она стала мужатой женой накануне, нынче вечером в тереме сызнова будет большой пир — ей полагается ласково улыбаться да весело глядеть. Так говорила ей и Доброгнева Желановна, и Драгомира Желановна, которую убили…
Звениславка судорожно втянула носом воздух, чтобы не разрыдаться, и с ужасом почувствовала, как рядом дернулся князь. Ей-то казалось, что она уже выплакала все слезы за последние седмицы, но, видно, нет.
Накануне она сдерживалась изо всех силенок. Какому мужу придется по сердцу зареванная девка с опухшими, покрасневшими глазами и носом? Вот Звениславка и крепилась, хоть и было ей страшно — жуть. Ни одной знакомой женщины не оказалось подле нее в день свадьбы. Некому дать совет, некому помочь расплести косы, некому попарить в бане, некому погладить по голове перепуганное дитя.
Тетку убили северные разбойники в пути. Сколько же страха Звениславка тогда натерпелась! Она и боли-то сперва не чувствовала оттого, что испужалась сильно. Как помыслила, что сволокут ее подальше от их лагеря да снасильничают. Уж лучше пущай бы сразу прибили! Спас ее дядька Крут, и не иначе подсобил ему в том сам Перун. Неведомо как выстоял толком не окрепший воевода супротив молодого, голодного до крови да злого наемника. Но он сдюжил и отбил Звениславку, и отделалась она токмо синяками, ссадинами да порезами. Хоть и жуткими на вид!
Она тихонько-тихонько вздохнула. Тетка мертва, и словно испарилась куда-то знахарка Зима, как токмо въехали они в ворота ладожского терема. По правде, Звениславка не видала ее в тот день с самого утра, еще когда они только снялись с разбитого на ночь лагеря. Но все, глупенькая, чаяла, что госпожа Зима объявится, скажет ей доброе слово, поможет и советом, и делом.
Стала Звениславка женой вдалеке от родного терема, вдалеке от тех, кого называла своей семьей. Из знакомых лиц токмо девчонка Устинья да воевода Храбр с сыном и кметями. Но Устя совсем еще несмышленыш, а дружинники — мужчины. Вот и подсобляли Звениславке приставленная князем одноглазая девка, пугающая и угрюмая, да прежняя княгиня, сосланная после смерти старого князя в далекий надел.
Но когда вечером Звениславка следом за мужем вошла в клеть, оказалось, что все в ней уже устроено. Лежали у основания высокого дощатого настила снопы пшеницы, воткнуты были по углам стрелы, а на них — по сороку<footnote>Со́рок — древнерусская единица счёта звериных шкур. В меховой торговле века счёт соболей вели, как правило, сороками, реже парами</footnote> соболей. Ложе укрыто куньими одеялами, на лавке вдоль стены — калачи, печеная птица и питейный мед. Остатки их вечерней трапезы и нынче манили оголодавшую Звениславку запахами. От страха вчера она и не ела толком ничего, лишь ночью с князем отломила кусочек утки да краюху калача.
Даже ее новая, красная рубаха, каких не носят девки, лежала сложенная на другой лавке прямо у двери в клеть. Там же у двери князь положил на землю свой меч, острием ровнехонько напротив входа — оберегать от всего дурного и злого.
Звениславка прикрыла глаза и, не сдержавшись, вновь вздохнула. Вчера она стала княгиней чужого княжества в незнакомом тереме. Дома все было просто и понятно. Здесь же… она ничего и никого не знала. Вчера ее водили по терему едва ли не под руки, быстро-быстро попариться в бане — и тотчас обратно. Она уже ведала, что у князя есть две дочери, но не видела их и краем глаза. Не особо-то ее выпускали одну из горниц накануне. И пугающая, одноглазая дева-воительница неотлучно следовала за ней, дыша в спину, а то и вовсе придерживая за локоть, коли Звениславке хотелось свернуть с намеченного пути.
К князю подступиться с вопросами она не решалась. Да и времени особо не было. Она видела его на пиру, сидела с ним рука об руку, но они едва ли говорили. А после, когда князь встал из-за стола и повел ее за собой в клеть, стало и вовсе не до того!
Открыв глаза, Звениславка вздрогнула и неосознанно натянула меховое одеяло до подбородка. Князь уже не спал. Он проснулся и смотрел на нее, и мысленно Звениславка горячо поблагодарила Макошь, что хоть слезы на заалевших румянцем щеках успели обсохнуть.
В молчании она уставилась на князя. Нынче, как проснулась, да и вот сейчас
