Уильям Пелэм, упитанный добродушный мужчина с седыми волосами и манерами премьер-министра. В пальцах у него дымилась гаванская сигара, у локтя стоял бокал хереса. Единственным указанием на профессиональную принадлежность служили очки в черной оправе, которыми он постукивал по подлокотнику кресла, удерживая внимание сидящего напротив Алана мягким, вкрадчивым голосом. Доктор Пелэм бывал иногда слегка велеречив, но свое дело он знал. На Алана, посчитавшего своим долгом угостить всех сигарами, речи доктора произвели столь сильное впечатление, что он поначалу даже пропустил мимо ушей переданную Г. М. просьбу Джудит. Ушел он только после мягкого вмешательства доктора. Пелэм надел очки, затянулся сигарой и с довольным выражением на румяном лице откинулся на спинку кресла.
– А, Мерривейл! – Доктор поднял темные брови. – Рад вас видеть. Даже при столь прискорбных обстоятельствах. – Он тут же снова стал серьезным, хотя присутствие Г. М. добавило живости его лицу. – Давненько не виделись. Пожалуй, с тех пор, как вы подтвердили мою правоту в деле Грэндеби. И на собраниях Ассоциации не показываетесь.
Г. М. неловко плюхнулся в кресло.
– Да… Ну вот. Я старомоден, Билл. Вот вы идете в ногу со временем и хворями… Черт возьми, да на вас только посмотреть… – Он уставился на свои неглаженые брюки и попытался поправить сбившийся набок потертый галстук. – Вы элегантны и выглядите представительно. Мне этого не дано. Ну да ладно. Вы видели Мантлинга. Что-то не так?
Пелэм моргнул одним глазом.
– Чепуха, старина. Абсолютная чепуха. – Он улыбнулся. – Арнольд говорил, что я ничего не найду, но, похоже, кто-то все-таки настоял… Мантлинг? С этим парнем все в порядке. Легкий невроз, конечно, с которым нам, возможно, придется разобраться, но в целом…
– Ключевое слово – «конечно», – перебил Г. М. – Ответьте на один вопрос. Если бы Мантлинг предстал перед судом и его вина в убийстве брата была бы неопровержимо доказана, вы бы его повесили?
Г. М. лишь едва повысил голос, но Терлейн похолодел. Эти почти неосязаемые шаги, ощущение неуклонного продвижения в тумане расследования – все это породило атмосферу подлинного, не призрачного ужаса. Что-то словно зашевелилось в доме, что-то таившееся здесь с восемнадцатого века. То, что передавалось с кровью из поколения в поколение: от накрашенной старухи, упивавшейся злорадным торжеством над золотыми шкатулками в революционном Париже, до Алана Бриксгема, лорда Мантлинга, уверенно шагающего к веревке за убийство. Холодок страха ощущался в этой комнате почти физически. Это чувствовал даже Пелэм. Выпрямившись в кресле, он аккуратно положил сигару в пепельницу и открыл рот…
– Нет, вы бы его не повесили, – сказала Изабель Бриксгем. – Вы бы его не повесили, правда? – Начав с просительной ноты, она закончила уверенным тоном. – Конечно нет. С ним ведь не может случиться ничего плохого? По-настоящему плохого?
Болезненная и хрупкая, она как будто терзалась внутренней мукой, заставившей ее, вопреки всему, заговорить и избыть гложущую ее тревогу. Вместе с этой решимостью она обрела то достоинство, с которым держала себя прошлым вечером, пока его не сломила смерть Бендера. Терлейн попытался найти слово, чтобы описать выражение ее блеклых голубых глаз. Ошеломленное? Нет, что-то другое. Загнанное? Слишком театрально, с намеком скорее на легкую печаль белых строф, чем на эту горькую искренность. Она стояла, гордо выпрямившись, и серебристые волосы аккуратными волнами окаймляли ее вытянутое лицо. Рот выдавал враждебность, неприятие, может быть себя самой.
– Я услышала, что вы здесь, – сказала она Г. М. и повернулась к Мастерсу. – Мне нужно было увидеться с вами. С ним ведь ничего не случится, правда?
– С Аланом? Обещаю вам, мэм, – спокойно сказал Г. М., – что с ним ничего не случится. Да, я вам обещаю.
Успокоенная его заверением, Изабель опустилась в предложенное им кресло, но, что любопытно, ненависть еще сильнее искривила ее губы.
– Я решила рассказать вам. Не успокоюсь, пока не расскажу. Иногда мне кажется, что я никогда уже не смогу уснуть… Я знаю, кто вы. – Мисс Бриксгем посмотрела на доктора Пелэма. – И догадываюсь, зачем вы здесь. Но сейчас это дело полиции.
Не перебивайте меня, пока я буду говорить то, что должна сказать. Я солгала вам прошлой ночью насчет Гая. Он попросил подтвердить, что был со мной, и я согласилась, потому что мне нравится Гай. Очень нравится. Теперь вы знаете, что его со мной не было. – Она пожала плечами. На ней было черное платье, более тонкое, чем на ее племяннице, из-за чего ее худоба проступала еще явственнее. – Гая убил мой племянник Алан. Я знаю теперь, что он перерезал горло собачке. Я видела нож, которым он это сделал. Нож, не отмытый от крови. Но убить животное – это одно, а убить собственного брата – совсем другое.
Г. М., все это время не спускавший с нее глаз, резко махнул рукой, призывая к молчанию сидящих за его спиной.
– Мэм, вы видели, как он убил Гая?
Ее лицо стало серым.
– Нет, потому что я не осмелилась последовать за ним вниз. Кроме того, я не знала, что он задумал. Но я расскажу вам, что увидела своими глазами.
Прошлой ночью мне не спалось. Такое бывает часто. Когда вам будет под семьдесят, как мне, вы поймете, что чувствует человек, у которого каждая кость легкая, словно перышко, и внутри все горит. Я проснулась от жажды. Я бы отдала все, что у меня есть, тому, кто принес бы мне воды в постель. Не глоток, нет – кувшин. Я понимала, что нужно встать и пойти в ванную. Наконец я поднялась и надела халат, а когда открыла дверь…
– В котором часу это было, мэм? – спросил Мастерс, благоразумно не повышая голоса. – Вы помните?
Однако ж она запнулась.
– Я… не… или… да, я помню. Думаю, помню. У меня на столике светящиеся часы. Было около четырех. В коридоре, когда я выглянула, было темно, но я заметила свет под дверью Алана. То, что я скажу сейчас, покажется вам абсурдным, странным, игрой моего воображения, если вы понимаете… Но вы должны знать это, чтобы понять, что испугало меня до смерти, я не могла даже пошевелиться. В детстве – я была еще маленькой девочкой, когда от черной отравы в той комнате умер мой отец, – кто-то подарил мне на Рождество книжку сказок. Для большинства детей она была бы совершенно безобидной. Но прошло немало времени, прежде чем я стала ее читать, а тогда лишь рассматривала страшные, ужасные картинки. В той сумрачной комнате с живущим в ней ужасом они были для меня реальными. Сказки не казались мне забавными, интересными историями, как для других детей; лес в них был темным, с болотами, как настоящий лес. Ведьмы – злобными тварями, следившими за мной; вино – отравленным; разбойники – не людьми,
