Читаем без скачивания Любовь в эпоху перемен - Юрий Поляков

— С каким фокусом?

— Забыл. Могу ребят спросить.

— Не надо.

— Вот еще хорошая книжка «Бей скаутов!». Ты был пионером?

— Был. А почему спрашиваешь?

— Жалко, всю жизнь нельзя оставаться пионером, просыпаться от горна в летнем лагере, делать зарядку, играть в «Зарницу», пить какао с кашей, подглядывать за девчонками в душе, сидеть под грибком на лавочке и читать до одури Жюль Верна, ждать, когда мамка гостинцы привезет. Я зефир в шоколаде любил…

— А сейчас?

— Сейчас диабет. Ты часто детство вспоминаешь?

— Часто.

— Это к смерти.

— Мне пора…

— Я пошутил!

— Я так и понял.

Скорятин не любил разговоры и даже мысли о неминучем конце, считая, что горевать заранее о неизбежном — бесполезно и вредно. Вот когда безносая сядет у изголовья, тогда будет время подумать и о потустороннем варианте. В Бога и вечную жизнь он не верил. Да, конечно, из элемента питания заряд не исчезает бесследно, переходит в иные виды энергии, но сдохшей батарейке-то какая с того радость? На похоронах он старался не глядеть в лицо трупу, озирался по сторонам, выискивая на плитах поминальные надписи в духе Зощенко: «Спи спокойно, сын, муж и отец, мы с тобой!». Ему нравились слова тестя: «Чем ближе старость, тем дальше смерть». Пани Ядвига Халява, как истая полька, сотворила из последнего пристанища Александра Борисовича миниатюрный мемориал с травкой, выстриженной, как выставочный пудель. Гена, будучи в Берлине, проведал могилку.

Гена был в нескольких метрах от «Мехового рая», когда дверь осторожно открыли изнутри. Он припал к стене, прячась и готовя сюрприз. Алиса выглянула, повертела рыжей головой, убрала картонку с надписью и скрылась. Из магазина вышел, поправляясь, Калид, в нем была ленивая гордость зверя, насытившегося самкой. Следом выскользнула ее рука и за ремень втянула индуса назад, видимо, для прощального поцелуя. Через мгновенье он показался вновь, блаженно улыбнулся, провел пальцами по губам и, прыгая через ступеньку, умчался. Продавщица еще раз выглянула, убеждаясь, что никто ничего не заметил, и затворила дверь.

Скорятин стоял, прижавшись спиной к стене, и чувствовал, как холодная оторопь проникает из мертвого бетона в слабеющее тело. Мимо прошаркал пенсионер, по виду запущенный вдовец, в руке он нес облезлую женскую сумку, из которой торчали скрюченные куриные лапы с длинными желтыми когтями.

— Тяжело? — спросил старик.

— Угу…

— Магнитные бури. Меня с утра шатает. Думал, не доеду. А как стал за птицу торговаться, отпустило. Угостить андипалом?

— Спасибо, уже лучше.

— Ну, смотрите… — и дед пошаркал дальше.

На сердце навалилась трепещущая тяжесть — такая бывает в паху, когда выпирает грыжа. В голове было пусто, лишь стучали, сталкиваясь, как деревянные шары, названия крепленых вин, популярных в советские годы: «Рубин», «Гранат», «Кагор». Так на журфаке в шутку называли великого индийского поэта Рабиндраната Тагора.

«Рубин». «Гранат». «Кагор».

Гена почти улыбнулся, но с силой сдавил ладонями щеки, не давая лицу рассмеяться: если захохочешь — уже не остановишься. Истерики ему еще на людях не хватало! Не помня как, он добрел до своего этажа и остановился перед черной дверью с кодовым замком и латунной табличкой:

От унизительного потрясения Скорятин забыл шифр, комбинацию четырех цифр, которые всегда нажимал автоматически. Гена заглянул в глазок видеокамеры, чтобы Женя, узнав шефа на мониторе, впустил, но замок почему-то не щелкал. Тогда главный редактор в бешенстве ударил кулаком по гулкой стальной двери. Безрезультатно. Он ощутил тошноту в сердце и положил под язык валидол, привычный с тех пор, как возглавил «Мымру». Держась за перила, обманутый любовник спустился на промежуточную лестничную площадку, повернулся спиной к снующим мимо людям и стал смотреть в большое окно. Пробка на перекрестке еще не рассосалась, но милиционер, похожий на подушку, исчез, зато несколько водителей, выскочив из кабин, размахивали руками, ругались. Снег шел так же густо и плавно, словно там, в небесах, кто-то специально отвечал за эту густоту и плавность.

— Геннадий Павлович!

Перед ним стоял Коля.

— Вы чего тут делаете?

— Вот, для дома купил, — он потряс пакетом. — Смотри, какой снегопад! Отвез?

— Ага. Только ваша Вика теперь в другом месте живет.

— Как она?

— Нормально. В губу кольцо вставила.

— Как маленькая. Ладно, пошли в редакцию! — он сделал шаг к лестнице и почувствовал сумрак.

— Вам нехорошо? — участливо спросил водитель.

— Да, что-то вот не пойму, аритмия, что ли…

— За грудиной не болит?

— Нет.

— Скорее всего, экстрасистолия, — Коля разбирался в медицине. — Погода! У меня теща третий день — в лежку.

Пока Скорятин тяжело поднимался по ступеням, шофер набрал на замке код, дождался шефа и, уважительно пропустив вперед, посоветовал:

— Вам лучше бы полежать!

«Это точно!» — подумал он и вообразил разбросанную по полу мягкую рухлядь и перламутровые женские ноги, скрещенные на смуглой спине содрогающегося индуса.

Рубин. Гранат. Кагор…

Жени на посту не оказалось. На столе лежала «Энциклопедия успеха», раскрытая на статье «Гороскоп и служебный рост». Сведения, необходимые для достижения жизненного триумфа, были почему-то набраны таким крупным шрифтом, точно о карьере тоскуют исключительно полуслепые граждане.

«Абзац котенку!» — мстительно подумал главный редактор и двинулся дальше по коридору.

Дверь отдела искусства была так же открыта. Телицына одна-одинешенька, без Дормидошина, сидела, пригорюнившись, среди бумажного хаоса.

— Нашли? — спросил прерывисто громовержец.

— Нет еще…

— Заявление на стол!

— Геннадий Павлович…

— Хватит! Не богадельня!

«А вот интересно: с ним, этим Маугли, она тоже всхрапывает? Или нет?»

Много лет назад он так же мучился, гадая, какова Марина с Исидором. Что происходит с женщиной, если она переходит к другому? На что это похоже? Вроде твоей рубашки, прилегающей к новому мужскому телу? Или все сложней: и твоя бывшая скорее напоминает распластанную рыбу, меняющую цвет в зависимости от дна, к которому приникла?

— Уже вернулись? — удивленно спросила Оля.

— Совещание отменили. Вот, купил зачем-то…

— А-а… Вас Оковитый разыскивал, спрашивал, почему мобильный не берете.

— Странно… — он обхлопал карманы и не обнаружил телефона.

Трубка лежала на столе, в бумагах, но, прежде чем соединиться, Гена взял за рыжий нос снеговичка, открыл створку окна, почувствовал холодный удар в лицо и вышвырнул Алисин подарок в падающий снег.

— Ну?! — спросил Скорятин, услышав в телефон голос друга.

— Баранки гну! Отбился наш иллюзионист. Ничего больше в этой жизни не понимаю. Он теперь еще и прессу курировать будет.

— Понятно. Спасибо.

— Не за что! Марине привет!

— Передам. Ты тоже… — начал было Гена и запнулся, вспомнив, что жена Оковитого год назад ни с того ни с сего выпрыгнула из окна. — И ты тоже… будь здоров!

27. «Шапошная»

Воротившись из Тихославля, Скорятин с вокзала позвонил жене и предупредил, что скоро будет. Мстить Марине расхотелось — Гена просто ее разлюбил. Любовь кончилась внезапно, как бензин в баке «жигуленка». А от безразличной женщины незачем сбегать. От таких уходят тихо, спокойно, по плану отступая на заранее подготовленный плацдарм, иногда ведут долгие арьергардные бои, доругиваясь, язвя прощальными упреками, признаваясь в былых и небывалых изменах, деля детей и совместно нажитое имущество. Но спецкор ругаться и делиться не хотел, он решил не торопясь подыскать жилье поближе к работе и лишь тогда покинуть обильную икебуцу Ласских.

Однажды, перед свадьбой, они в отсутствие родителей отдыхали в постели от добрачных, но уже дозволенных ласк. Марина вдруг встала, сделала таинственное лицо и принесла из спальни шкатулку, окаймленную серебряным узорочьем. Под крышкой оказались сокровища. Полный невежда в ювелирном антиквариате, Гена все же понял: перед ним богатства несметные. Он разглядывал цепочки и бусы, спутавшиеся, словно золотые и жемчужные змеи, перебирал камеи с античными профилями, витые браслеты, перстни с самоцветами, золотые раскрывавшиеся кулоны со старорежимными портретиками внутри. Невеста подцепила ажурное колечко с небольшим камешком, похожим на мелко ограненный хрусталь, и поднесла к пыльной солнечной полосе, пробившейся меж оконных портьер. «Хрусталь» вспыхнул, разметав игольчатые лучи всех цветов молодой радуги.

— Бриллиант? — догадался жених.

— Да! — подтвердила Марина с благоговеньем. — Карат! По шкале Рапопорта камень очень даже ничего!