Читаем без скачивания Забой номер семь - Костас Кодзяс

– Крушите всё! – вопил хозяин.

– Что на него сегодня нашло? – спросил рыжий студент, глядя в растерянности по сторонам.

Художник с бородкой готов был рассмеяться, но, по-видимому, решил, что это ему не к липу. Он медленно поднял голову и, пустив кольцо дыма в потолок, печально посмотрел на своего собеседника.

– Мне отвратительны богачи, которые стараются быть оригинальными, – проговорил он.

– Никос и не стремился к этому. Я знаю его по университету. Он просто гнилой парень. Самый гнилой из всех, кого я встречал в своей жизни.

– Чепуха! Что значит гнилой?

– Когда отец перестал давать ему карманные деньги, он ради заработка продавал студентам гашиш. Он и сам наркоман. А возможно, и шизофреник.

– Ну и что? Что значит гнилой? – настаивал художник.

В эту минуту снова раздался оглушительный звон. На сей раз Никос запустил в стеклянную дверь бронзовым дискоболом, украшавшим камин. Матовое стекло с красивым рисунком превратилось в осколки.

– Крушите всё! Всё!

В дверях гостиной показалась фигура испуганного старика. Стоя в нелепом пальто, заколотом булавкой, он растерянно смотрел вокруг.

– Никос, дитя мое! Что здесь происходит? – пробормотал он, подойдя к племяннику.

– Убирайся отсюда! – закричал тот. – Убирайся!

– Что скажет твой отец, когда увидит все это?… Ой-ой! Разбился сервиз! Не наступайте на чашки! Я разбужу Кулу, чтобы она прибрала.

Никос схватил его за воротник пальто.

– Проваливай! Я подожгу дом.

– Накос, дитя мое, ты что, с ума сошел…

– Проваливай немедленно!

– Хрусталь стоит больших денег…

– А тебе какое дело? Ты здесь приживала, которого кормят из милости. – Никос тряхнул старика, держа его за шиворот.

– Никос, твой папа…

– Какое тебе дело? Он молит бога, чтобы ты убрался поскорей на тот свет. Ты же подслушиваешь под дверьми. Если ты не умрешь, тебя отправят в богадельню. Иди отсюда, от тебя воняет. Выкатывайся, а до всего, что разбито, тебе дела нет.

У старика закружилась голова. Как только Никос отпустил его, он протянул руки, ища, за что бы ухватиться, и упал на пол.

– Никос… – прошептал он.

Пытаясь подняться, он встал на четвереньки. Пальто его распахнулось. Рваные брюки не были застегнуты. Когда он приподнялся, обнажилось дряблое тело. Девушки завизжали, со смехом указывая на него друг дружке. Он стыдливо прикрылся руками. Молодой поэт, выпустивший два сборника и причислявший себя к эстетам, отпустил грубый каламбур и бросился помогать старику. Но, наклонившись над ним, он пресмешно зажал себе нос и убежал.

– Пахнет дерьмом, – закричал он, захлебываясь от хохота.

Неудержимый истерический смех напал на гостей, столпившихся вокруг старика. Раскрасневшись от алкоголя и возбуждения, они уже не знали удержу: хохотали, держась за животы, прыгали, кричали. Кто-то катался по ковру, задрав ноги.

Бледная Катерина, облокотись на рояль, наблюдала со стороны за этой сценой. Она не могла унять дрожь. Старик, все еще не поднявшись с пола, расширенными ох ужаса глазами смотрел на следы разрушения.

– Позор! – в разгаре общего веселья прозвучал голос рыжего студента.

В это время Никос, схватив обеими руками стул, бросил его с размаху в камин.

– Крушите всё! Слышите?

Схватив старого дядюшку за плечи, он волоком потащил его из гостиной.

Теперь творилось что-то неописуемое. Молодые люди, глядя на хозяина, осмелели и били вазы, безделушки, хрусталь. Их смех и крики звучали все громче и громче. Началась форменная оргия. Покончив со стеклом и сервизами, они стали опрокидывать стулья и швырять ими друг в пружку. В разгар этой войны вспомнили и о картинах: их срывали со стен и, продырявив, нацепляли: противникам на шеи, как воротники. Слышался треск раздираемых холстов. Сломанные рамы служили рапирами. Высокий худой юноша с густой шевелюрой, сын какого-то промышленника был ранен в щеку. Не прекращая борьбы, он слизал кровь языком и с воплем «ура!» устремился на своего противника.

Никос, как пантера, вспрыгнул на диван. Вооружившись перочинным ножом, он стал срезать обивку. Выскочили пружины, полетела хлопьями вата. Ему помогал толстяк с веснушками, недавно кончивший колледж.

– Это самый прекрасный вечер в моей жизни! – кричала, захлебываясь, какая-то девушка, силясь сорвать портьеру.

– Déluge![34] Вакханалия! – визжала сестра толстяка, длинными ногтями разрывая в клочья штору.

Упал карниз, на котором держались портьеры, и обе девушки завизжали, как сумасшедшие.

– La nouvelle mode,[35] – заметила третья.

Юноши подбирали с полу вату и гонялись за девушками, чтобы засунуть ее им за шиворот. Толстяк пытался повиснуть на люстре.

– Ура-а-а! – орал сын промышленника.

В течение многих лет домашний учитель обучал его музыке, но сейчас, подняв крышку рояля, он выдергивал струны. Толстяк повис наконец на люстре, раскачался, и люстра вместе с большим куском штукатурки рухнула на пол.

Госпожа Эмилия опять проснулась. В темноте прислушалась к шуму. «Ах, молодежь, молодежь!» – вздохнула она, массируя кончиками пальцев жирные от крема щеки. Надушенный платок стал сухим. Она нащупала на тумбочке флакон и смочила платок одеколоном. Понюхала и глубоко вздохнула… Затем повернулась на другой бок, чтобы скорей уснуть.

Шум в гостиных затих. Горела только маленькая на стольная лампа, уцелевшая после разгрома. В полутьме, тесно прижавшись, танцевали пары. Транзисторы издавали еле слышные звуки. Во время танца сын промышленника вытягивал длинную шею и целовал свою даму в губы. Несколько раз эта пара прошла перед Катериной.

Никос давно уже исчез куда-то из гостиной. Катерина стояла не шевелясь около опрокинутого кресла и наблюдала за танцующими. Рядом с ней, прислонившись к стене, застыл рыжий студент. В суматохе их оттеснили дверям столовой. Катерина заметила, что на его лице написано недоумение. Может быть, поэтому она старалась держаться поближе к нему, и был момент, когда она даже схватила его за руку. Потом он перешел в другую комнату, и она невольно последовала за ним.

Катерина приблизилась к студенту и почти коснулась его руки. Ей хотелось сказать ему: «Пожалуйста, уйдем отсюда». Но она не решилась. Снова устремила взгляд на дверь. Танцующие пары, тесно прижавшись, медленно кружились в полутьме.

Вдруг из подвала донесся пронзительный женский крик:

– Помогите! Помогите!

Студент первым ринулся к двери.

Бросив своих дам, за ним побежали несколько юношей. Они спустились по деревянной винтовой лестнице, пронеслись по коридору и, миновав котельную, остановились возле комнаты прислуги. Тетушка Пагона в ночной рубашке с распущенными волосами, закрывавшими ее спину и толстый зад, стояла перед открытой дверью чулана. Она то рвала на себе волосы, то истово крестилась. Рядом с ней закрыв лицо руками, застыла Кула, крепкая деревенская девушка. При приближении молодых людей она подняла голову и молча посмотрела на них.

Они оттолкнули кухарку и вошли в чулан. Но тут им открылась такая страшная картина, что они, словно громом пораженные, замерли на пороге.

На веревке, прикрепленной к трубе отопления, под потолком, висел Никос Фармакис.

Когда Катерина, протолкавшись вперед, из-за спины тетушки Пагоды увидела самоубийцу, у нее подкосились доги. Его глаза, вылезшие из орбит, казалось, впились в нее страшным, как у всех мертвецов, взглядом. Если бы кухарка не подхватила ее, она упала бы без чувств. Катерина вцепилась в ее ночную рубашку и спрятала лицо на ее широкой груди. Запах горячего тела привел девушку в себя.

– Он этого хотел, – сказала Катерина. – Впервые в жизни видела я человека, который хотел умереть.

– Не будите, пожалуйста, госпожу. Ах, бедняжка! Каково ей будет услышать об этом! – воскликнула тетушка Пагона.

– Но почему он покончил с собой? – спросил кто-то.

– Он говорил мне, что покончит с собой, – прошептала Катерина, – что эта пирушка прощальная. Я не решилась предупредить людей, струсила. Но я знала, что он не лжет.

– Нет, нет, не трогайте его.

– Надо сообщить в полицию.

– Где дядя? Разбудите старика… – попросила Кула тетушку Пагону.

Все испуганно толпились в узком коридоре, не зная, что предпринять. По очереди подходили к двери, стояли несколько минут, с ужасом взирая на покойника, и прятались за спины других.

В панике никто не заметил рисунка, нацарапанного углем на стене, – кусок угля нашли потом на полу. Словно сделанный рукой большого художника, набросок, несмотря на примитивность, был необычайно выразителен. Рисунок изображал хозяина дома: голова с редкими волосами, едва прикрывающими плешь, кадык, кошачьи глаза, узкий смеющийся рот, прячущийся среди отвратительных, толстых, обвислых щек. Подбородок был только намечен. Казалось, Фармакис, посмеиваясь, смотрел на всех и в глубокого колодца. Внизу надпись: «Свинья, которая считала, что своим углем завоюет мир».