– Ведь язык – как музыка, – благодушно вещал Ляпкин, – неделю не поговоришь – что-то потеряешь.
Кают-компания сочувственно поддакивала… Теперь, читатель, тебе понятно, отчего при появлении немцев забеспокоился Василий Петрович? Он, бедняга, чувствовал: быть беде! И оказался прав на все сто, как любил говорить судовой плотник Кузьмич…
На шумной беспроигрышной лотерее, которую в каждом круизе проводили «фирмачи» в музыкальном салоне, один очень толстый немец из Гамбурга выиграл балалайку. Ну выиграл и выиграл, скажете вы, эка невидаль! А Ляпкин здесь при чем? А вот сейчас узнаете.
Герр Шмидт – так звали толстого немца – решил на этом русском музыкальном инструменте увековечить имена всех свидетелей его триумфа, для чего уже на следующее утро, вооружившись фломастером, пыхтя и отдуваясь, шастал по судну с балалайкой в руках, и как встретит кого – сразу с просьбой:
– Битте, автограф!
И протягивает фломастер, а балалайку перед собой держит. Где только этот толстяк силы черпал, чтоб целыми днями – с палубы на палубу, с палубы на палубу, вверх – вниз, вверх – вниз?
Вскоре вся балалайка покрылась самыми разными закорючками к безграничному счастью ее хозяина. Но проходит какое-то время, и герр Шмидт обнаруживает, что автографы на балалайке начинают блекнуть и смазываться. Повышенная ли влажность сыграла здесь свою негативную роль или постоянное цапанье балалайки потными руками туристов при начертании автографа – не важно. Главное, что многодневный труд пошел насмарку. И делится герр Шмидт этим неприятным открытием со своим соседом по каюте герром Шнитке, а герр Шнитке, не будь дураком, и говорит:
– Что это вы, герр Шмидт, нервничаете понапрасну? Дело выеденного яйца не стоит – спасем автографы!
– А как? – с надеждой спрашивает толстый Шмидт.
– А так, – отвечает умный Шнитке. – Попросите в службе сервиса покрыть вашу замечательную балалаечку бесцветным лаком поверх автографов – и дело с концом!
Горячо пожав руку находчивому соседу по каюте, герр Шмидт, несмотря на позднее время, бросился со всех ног в бюро информации…
Пожелав Ляпкину счастливой вахты, молодая администраторша пошла отдыхать. Василий Петрович, достав из нижнего ящика стола прошлогодний «Огонек», только было полез в карман за очками, как перед ним возник очень возбужденный немец, который, потрясая балалайкой, начал что-то быстро и взволнованно говорить. Василий Петрович внимательно выслушал беспокойного туриста, ни разу (как вы, очевидно, понимаете) его не перебив, после чего взял из его рук инструмент, внимательно осмотрел со всех сторон и жестко произнес:
– Яволь! – И глядя немцу прямо в глаза, добавил кратко: – Морген! – и положил балалайку на стол.
Толстяк что-то радостно залопотал и, успокоенный, пошел к себе в каюту, а Василий Петрович послал заспанную дневальную за судовым плотником…
Леопольд Кузьмич – народный умелец, мастер на все руки – сладко спал в ореоле легких паров самогона собственного изготовления (других напитков он, натурально, не признавал) и был, мягко говоря, не слишком обрадован бесцеремонным тормошением собственного тела. Открыв глаза, он недовольно прищурился и сумрачно спросил дневальную:
– Чего надо?
– Василий Петрович просил срочно явиться в бюро информации, – скороговоркой сыпанула та и убежала.
«Чего это Лысый задумал на ночь глядя… – бурчал, одеваясь, Леопольд Кузьмич. – Дня ему не хватает?..»
– Извини, Кузьмич, что побеспокоил, но дело срочнейшее! – пожимая плотнику руку, заявил Ляпкин. – Смотри, что подлецы натворили: выиграл человек прекрасный сувенир, думал в своей Германии похвастаться нашей балалайкой, так они, туристы эти, из зависти, видать, всю ее перепачкали.
Только что мне немец этот толстый жаловался, чуть не плакал. Сделайте что-нибудь, просит, чтоб этот позор уничтожить, ведь завтра уже на берег сходить, – как я с такой запачканной балалаечкой домой явлюсь, стыдно перед соседями! Так что ты уж, дорогой, придумай, как ее обновить, руки-то у тебя золотые! Нужно немцу ее завтра утром вручить.
Кузьмич Василия Петровича, можно сказать, уважал, поэтому без лишних слов взял инструмент, пообещав, что утром балалайка будет на все сто!
– Я, Кузьмич, к этому времени уже сменюсь, так ты ее Надежде Алексеевне отдай, она меня сменит. Скажи: мол, толстый немец за ней, за балалайкой, явится, пусть отдаст.
– Сказал – все будет о'кей! – окончательно успокоил его Кузьмич и пошел к себе в плотницкую.
Мастер – он мастер и есть! Леопольд Кузьмич тщательно ошкурил балалайку с помощью наждачной бумаги, в отдельных местах нанес тончайший слой шпатлевки, обождал, пока она высохнет, и уже после этого нанес слой мебельного лака. Немного подождал и второй слой нанес. Балалайка засияла! Удовлетворенно хмыкнув, Кузьмич отправился досыпать, а утром, как и обещал, вручил балалайку сменившей Ляпкина ничего не подозревавшей администраторше.
– Отдашь толстому немцу, – бросил, уходя, плотник.
Не прошло и десяти минут – является герр Шмидт. Признав в нем по описанию Кузьмича «нужного» немца, Надежда Алексеевна протягивает ему балалайку. Толстяк ее не берет и требует свой инструмент. Послали за Кузьмичом. Создавшейся ситуацией заинтересовался проходивший с обходом судна капитан.
– Твоя работа? – спрашивает он подошедшего Кузьмича.
– Моя! – с гордостью отвечает народный умелец.
– Кто дал команду? – продолжает интересоваться капитан.
– Лыс… э-э-э… Василий Петрович.
– А-а-а, – протянул капитан и недобро прищурился: – Наш знаток немецкого языка? Тогда все ясно!
Кое-что начал уже понимать и герр Шмидт, из-за чего срочно вызвали врача, дали что-то успокоительное… А тут уже благо и трап опустили, по которому дюжие матросы бережно свели впавшего в прострацию Шмидта и передали в объятия встречающей его жены. От балалайки он категорически отказался и прокричал в сторону судна нечто, от чего доброе лицо фрау Шмидт покрылось багровым румянцем.
Балалайку по акту передали в судовой киоск. Ничего не подозревающего Василия Петровича, который в это время подошел к бюро информации, не на шутку осерчавший Кузьмич громко обозвал «старой перечницей» и еще вдобавок «лысым козлом», после чего Ляпкин, почувствовав, что произошло что-то ужасное, мгновенно ретировался и заперся в каюте.
Когда судно пришло в Одессу, он с чемоданом в руке сбежал по трапу, ни с кем не простившись.
Герр Шмидт теперь всем рассказывает о русских жуликах, подменивших его балалайку с автографами. А Василий Петрович с флота ушел. Говорят, работает в бюро путешествий и экскурсий. Охранником…
Странные эти немцы…
Уж и не знаю, почему вспомнилась мне эта давняя история, произошедшая лет сорок назад. Тогда весной в одесский порт прибыли специалисты одной немецкой компании для монтажа изготовленных ею же зерноперегружателей. Приезду немцев предшествовало совещание у начальника порта, на котором была поставлена задача всячески содействовать работе иностранных монтажников, скрупулезно выполняя все пункты подписанного ранее контракта. Оно и понятно – в отличие от нас, пребывавших в дремотной эйфории наступления не сегодня завтра светлого будущего в виде коммунизма, немцы расслабляться себе не позволяли, аккуратно считая каждую копейку (по-ихнему – «пфенниг») и ревностно выискивая любое нарушение контракта с нашей стороны.
Отказавшись от услуг гостиницы «Интурист», пришельцы в элегантных спецовках, раздражавших глаз на фоне замасленных и обязательно рваных фуфаек местных пролетариев, буквально за несколько дней прямо на причале смонтировали для себя из специальных контейнеров целый городок – с жилыми помещениями, кухней, столовой и даже… баром. Изумлению приходивших на стихийные экскурсии портовиков не было предела: все собираемые для городка конструкции монтировались удивительно легко, даже кувалда для подгонки не требовалась! И, самое интересное, работали вроде бы не спеша, «валиком», а результата достигали в кратчайшие сроки. Причем какого результата! Вот немчура!..
Потом на причале появились аккуратные, как на фотографиях в заграничных журналах, верстаки – с подведенной электроэнергией, тисками и массой различных инструментов – всякими там гаечными ключами, отвертками, струбцинами… Словом, работай и получай удовольствие…
Первый рабочий день начался ровно в восемь по удару колокола. Чтоб работалось веселее, из установленного на краю верстака кассетного миниатюрного магнитофона, каких и не видывали в порту, лилась добротная джазовая музыка. Точно в полдень – опять же по колоколу – немцы, все как один, разом положили на верстаки инструменты и, даже не выключив магнитофон, отправились подкрепиться в свою столовую, где к этому времени их уже ожидали на сервированных столах дымящиеся паром тарелки. Поскольку не нужно было толкаться в очереди, обливая друг друга гороховым супом и крепким матом, на прием пищи уходило всего тридцать минут. Тот же колокол извещал о начале второй половины рабочего дня, и немцы, докуривая на ходу свои импортные сигареты, потянулись к рабочим местам.
