Эта была красивая и большая деревня момандов около Джелалабада, я посещала ее с моими французскими друзьями. Мы были поражены ее чистотой и процветающим видом. Присутствие Шахзады привлекло многих мужчин деревни, среди которых было много двадцатилетних парней со смышлеными лицами. Сразу было видно, что это не простые крестьяне, а образованные юноши. Почти все говорили по-английски, некоторые учились медицине. В деревне было две школы для девочек и две — для мальчиков, а также больница. «Но не за счет правительственных денег, которое ничего для нас не делает». Да, еще год назад здесь выращивали мак. Один старик показал нам на поле и вздохнул: «Теперь мы там выращиваем вкусные арбузы». Другой добавил: «Мы уничтожили наш источник богатства, но в Кандагаре не отказались от этого и продолжают обогащаться. Поэтому в следующем году мы снова посадим мак везде, даже на крышах наших домов. И пусть даже не пробуют нам мешать, мы будем драться до смерти». У них было чувство, что их одурачили.
Той ужасной ночью американцы забрали двух мужчин и женщину и посадили их в вертолет, который взял курс на тюрьму Баграм, к северу от Кабула. Военные не знали еще, что совершили святотатство.
У пуштунов женщина является самой большой ценностью в жизни. Никакая ошибка не сравнится с арестом пуштунской женщины. Деревня зашумела и собралась в маленькой мечети. За считаные секунды две тысячи крестьян встали плечом к плечу, их ярость росла. Слышны были щелчки затворов. Мужественные крестьяне, которые своими руками по крупинкам восстановили разрушенную моджахедами деревню, превратились в бравых солдат, какими всегда были в душе. Они были готовы идти на Джелалабад и атаковать американские базы и все организации, связанные с американцами. Один из людей раздобыл в мечети громкоговоритель и передал послание другим деревням, которые, в свою очередь, отправились через поля и каналы к остальным, более отдаленным мечетям. Через два часа 80 тысяч вооруженных крестьян были готовы идти на столицу Нангархара.
Три часа спустя, не в силах избежать надвигающейся катастрофы, американские военные освободили узницу и двух ее спутников. Тщетно. Напряжение продолжало нарастать. Шахзаду вызвали в Генеральный штаб, где начальник местной полиции предложил ему пойти в деревню под охраной двухсот вооруженных человек. Шахзада отказался. Демонстрировать силу пуштунам… Безумие! Это было бы воспринято как провокация. Он задумался. Если моманды атакуют Джелалабад, это может привести к грабежам, беспорядкам, а за этим последуют ужасные репрессии со стороны властей. А он не хотел, чтобы хоть один моманд погиб. «Я не хочу, чтобы с моим народом плохо обращались…» — вспомнились ему слова, произнесенные когда-то отцом. И тогда он отправился в деревню с двумя своими охранниками и начальником полиции. Он взял слово перед толпой седобородых мужчин: «Послушайте, американцы получили ложную информацию, но это и наша ошибка: возможно, среди нас предатель, который и сообщил им это».
Старейшины задумались. Представив, что их собственный сын или двоюродный брат мог быть замешан в этой истории — а тогда позор ляжет на весь клан, — они рискнули. Да, их шеф молод, но мудр; они решили поддержать его стратегию и приказали восстановить спокойствие в деревне. Виновник должен был предстать перед большим момандским советом. Но я так и не узнала, что там произошло потом.
Только мы, иностранцы, начали чувствовать, что жизнь налаживается, как 16 мая взяли в заложницы итальянку Клементину Кантони. Это был серьезный удар по нашему моральному состоянию. Машина следила за ней с того момента, как она вышла с курсов по йоге; четверо вооруженных людей выкрали ее от самого порога дома. Молодая женщина работала на «Саге International», некоммерческую организацию, которая помогала кабульским вдовам и их детям[28]. Тиски сужались вокруг нас. Живя бок о бок с опасностью, из-за нее мы лишились и свобод. ООН тут же запретила своим сотрудникам выходить из дому, кроме как на работу и обратно, и только на машине с охраной. Несколько дней спустя охрана ООН произвела проверку лучших ресторанов Кабула. Всех работающих в этой организации, кого застали там развлекающимися, отправили первым же самолетом в Европу.
В это же самое время откровения «News Week»[29], касающиеся обращения американских солдат с книгами Корана, принадлежавшими мусульманам-заключенным на базе в Гуантанамо, спровоцировали волну протеста в стране.
Джелалабад поднялся, и в этот раз ничто не могло помешать взрыву недовольства. В течение двух дней тысячи манифестантов заклеймили поведение американских солдат, выкрикивая: «Смерть Соединенным Штатам, смерть Джорджу Бушу! Да здравствует ислам, да здравствует Коран!» Здания Министерства по делам женщин, ООН, афганской избирательной комиссии и многочисленных неправительственных организаций, консульство Пакистана были осаждены и разрушены. Итог двухдневных беспорядков: четверо убитых и 71 раненый. Сотни иностранцев были эвакуированы. Я представляла «наш» дом, окруженный военными, а Шахзаду — жертвой шальной пули или, наоборот, привилегированной мишенью. Все могло произойти при этих беспорядках. К счастью, телефон позволял нам связываться в любую минуту.
Дорога на Джелалабад была закрыта, велись работы по ее восстановлению. По маршруту Кабул — Сароби нужно было ехать по старой дороге, которая проходила через земляные валы. В утренние часы она была неописуемо прекрасна, как в библейские времена. Я нуждалась в этой красоте, она меня очищала, захватывала. И что с того, что приходилось тратить семь часов на дорогу вместо пяти? Это было неважно.
Слухи подтвердились: мой контракт в посольстве Франции не будет продлен. Я удвоила силы, надеясь, что новый посол сможет исправить ситуацию. Но это не мешало мне убегать из Кабула при первой же возможности. Условия безопасности в посольстве были намного гибче, чем в агентствах ООН, где каждый сотрудник был снабжен радиодатчиком и должен был ежевечерне, в один и тот же час, пытаться уловить свой кодовый номер в нескончаемом скучном потоке звуков, чтобы ответить на него личным паролем. Для тех, кто в одиннадцать часов вечера падал от усталости, это было бесчеловечно.
Выборы исполнительной власти приближались. Политическая гордость обуяла Шахзаду. Он намеревался выставить свою кандидатуру в Улуси Джирга, эквивалент депутатской палаты. Наблюдатели предвещали от пяти до десяти тысяч кандидатов на 249 мест в нижнюю палату и 420 — в местные советы.
Должен ли он туда идти? Друзья подталкивали его к этому, так же как и наследственность. Его отец, дед и даже прадед занимали политические посты и были членами правительств. Этот пост был назревшей необходимостью для Шахзады, который хотел открыто говорить о проблемах своего народа. Ему было что сказать. Он сможет тогда спрашивать с других, следить за циркуляцией денежных средств, которые редко доходили до населения, сможет добиваться льгот для людей. Он возмущался, что на пост главы района назначили неграмотного человека, который использовал потом рычаги власти, чтобы принять, например, в школу неграмотных, как и он, учителей. Но более всего он желал прекратить вражду между пуштунскими кланами. Они ослабляли страну и мешали выкарабкиваться из прошлого.
