Читаем без скачивания ПИЩА БОГОВ - Теренс Маккенна

Вовлеченность законных учреждений остается той же самой с некоторыми исключениями. В конце 70-х годов в американской культуре сильных наркотиков произошло смещение акцента с героина на кокаин. Это смещение отчасти было логическим следствием поражения американцев в войне во Вьетнаме и отказа от Юго-Восточной Азии. Оно вскоре усилилось, когда рейгановские программы против наркотерроризма и его поддержки открыли новые возможности для тайных операций.

Тем не менее маловероятно, чтобы эту серьезность пристрастия к кокаину или социальную плату за его эпидемию могли когда-либо предвидеть. Быть может, никто никогда не задавался вопросом, каковы последствия того, что американская публика попалась на крючок кокаина. Возможно, создание еще более действенного и еще больше способствующего пристрастию крэк-кокаина, употребляемого через курение, было неожиданным. Весьма вероятно, что феномен крэка – это пример технологии, вышедшей из-под контроля своих создателей. В 80-х годах кокаин приобрел форму более опасную, чем это могли себе представить любая из его прежних жертв и любой из его хулителей.

Это новая и тревожная схема развития взаимоотношений “человек-наркотик”, схема, которую невозможно игнорировать. Если сегодня мы столкнулись с суперактивной, в смысле пристрастия, формой кокаина, то где гарантия, что завтра не будет суперактивной формы героина? Фактически такие формы героина уже существуют. К счастью, их просто не так легко производить, как крэк-кокаин. В наркотическом подполье появился “ледок” – употребляемая через курение форма сильно способствующего пристрастию метамфетамина. В будущем появятся и другие – более способствующие пристрастию, более разрушительные, чем все те, что возможны сегодня. Как же тогда ответят на этот феномен закон и общество? Остается надеяться, что ответом не будет лицемерное выставление подверженных пристрастию на показ в качестве примеров недостойного поведения.

С исторической точки зрения ограничение доступности веществ, способствующих пристрастию, следует рассматривать как особенно извращенный пример кальвинистского мышления системы владычества, в которой грешника следует наказывать в этом мире, обращая его в эксплуатируемого, несчастного потребителя. И наказывает его за пристрастие, обкрадывая его, криминально-правительственное объединение, которое и производит эти способствующие пристрастию вещества. Образ этот ужаснее образа пожирающей себя змеи – это снова дионисийский образ матери, поедающей своих детей, образ дома, восставшего против себя.

В своей фантастической повести “Человек в высоком замке” Филипп К. Дик представил некий альтернативный мир, в котором Вторую мировую войну выиграли японцы и третий рейх. / Philip К. Dick. The Man in the High Castle (London: Penguin. 1965)/ В мире фантазии Дика японские оккупационные власти легализуют марихуану в качестве одного из первых своих шагов, направленных на усмирение населения Калифорнии. Но все не менее странно и в нашем мире, который общепринятая мудрость называет простосердечно “реальностью”. В “этом мире” победители тоже внедряют какой-то всепроникающий, сверхмощный формирующий общество наркотик. Наркотик этот был первым из растущей группы технических наркотиков высокого порядка, которые переносят потребителя в некую альтернативную реальность, воздействуя непосредственно на его органы чувств без введения химических веществ в нервную систему. Речь идет о телевидении. Ни одна эпидемия, никакое пристрастие к моде, никакая религиозная истерия никогда не распространялись быстрее и не создавали себе столько приверженцев за столь краткий период.

Самой близкой аналогией силы пристрастия к телевидению и той трансформации ценностей, которая происходит в жизни тяжело пристрастившегося потребителя, будет, вероятно, героин. Героин делает образ плоским, как бы “выравнивает” его; с героином все ни холодно, ни горячо; наркоман-джанки смотрит вовне на мир, уверенный – что бы ни происходило, все это не имеет никакого значения. Иллюзия знания и контроля, какую дает героин, аналогична неосознанному допущению телевизионного потребителя, будто то, что он видит, где-то в мире является “реальным”. По сути, видимое является косметически улучшенным видом продуктов. Телевидение, хотя и не является химическим вторжением, тем не менее в такой же мере способствует пристрастию и точно так же вредно физиологически, как и любой другой наркотик.

Совсем не отличаясь от наркотиков или алкоголя, телепереживание позволяет своему участнику вычеркнуть мир реальный и войти в приятное и пассивное состояние. Тревоги и заботы с помощью поглощенности телепрограммой, куда-то вдруг исчезают, так же как и при выходе в “путешествие”, вызванное наркотиками или алкоголем. И точно так же, как алкоголики лишь смутно сознают свое пристрастие, чувствуя, будто контролируют свое состояние больше, чем на самом деле… телезритель подобным же образом переоценивает свой контроль, свое владение ситуацией во время просмотра телепередачи. В конечном счете именно это вредное влияние телевидения на жизнь огромного числа людей определяет его как фактор серьезного пристрастия. Привычка к телевизору нарушает чувство времени. Она делает другие восприятия смутными и странно нереальными, принимая какую-то более “значительную реальность” за реальность. Эта привычка ослабляет отношения, сокращая, а иногда и устраняя нормальные возможности поговорить, пообщаться. / Marie Winn. The Plug-In Drug (new York: Penguin. 1977). pp. 24-25/

Самое тревожное во всем этом то, что основная суть телевидения – не видение, а сфабрикованный поток данных, которые можно так или иначе обрабатывать, чтобы защитить или навязать те или иные культурные ценности. Таким образом, мы столкнулись со способствующим пристрастию, всепроиикаюшим средством, которое поставляет переживания, послания которых таковы, какие желают те, кто производит этот наркотик. Что может обеспечить более благодатную почву для поощрения фашизма или тоталитаризма? В США гораздо больше телевизоров, чем домохозяев, телевизор в среднем работает б часов вдень, и средний человек смотрит его более пяти часов, то есть почтя треть своего времени бодрствования. Прекрасно понимая все эти факты, мы, кажется, не в состоянии как-то реагировать на их значение. Серьезное изучение влияния телевидения на здоровье и культуру только начинается. Однако еще ни один наркотик в истории не изолировал так быстро и так совершенно своих потребителей от контакта с реальностью. И ни один наркотик в истории так не преуспел в перестройке по своему образу и подобию ценностей зараженной им культуры.

Телевидение по природе своей преимущественно наркотическое средство культуры владычества. Контроль над содержанием, его униформизм и повторяемость неизбежно делают телевидение инструментом насилия, промывания мозгов и манипулирования личностью. / Jerry Mander. Four Arguments for the Elimination of Television (New York: Quill. 1978). p. 197/ Телевидение вызывает у зрителя состояние транса, что является необходимым предварительным условием промывания мозгов. Как и характер всех наркотических средств и технологий, характер телевидения изменить невозможно; телевидение можно перестроить или реформировать не более, чем технологию производства автоматического оружия.

Телевидение возникло как раз вовремя с точки зрения элиты владык. Почти полтора столетия эпидемии синтезированных веществ, начавшейся в 1806 году, вызывали чувство отвращения от лицезрения человеческой деградации и духовного каннибализма, порожденных учреждением рынка наркотиков. Точно так же, как рабство, ставшее неудобным, оказалось в конце концов одиозным в глазах самих создавших его учреждении, злоупотребление наркотиками вызвало наконец обратную реакцию против этой особой формы пиратского капитализма. Сильные наркотики поставили вне закона. Подпольные же рынки, разумеется, процветали. Но наркотики как учрежденный инструмент национальной политики были дискредитированы. Будут продолжаться опиумные войны, возникать случаи вынуждения одних правительств и народов другими на производство или приобретение наркотиков, но войны эти будут грязными и тайными, они будут скрытыми.

Пока разведывательные службы, возникшие в фарватере Второй мировой войны, обратились к тому, чтобы занять глубоко скрытую позицию направляющих умов международных картелей наркотиков, умы общественности обратились к телевидению. Подправляя, корректируя и упрощая, телевидение делало свое дело и создавало послевоенную американскую культуру Кена и Барби. Дети Кена и Барби ненадолго вырвались из телевизионного опьянения в середине 60-х, благодаря потреблению галлюциногенов. “Уф!” – воскликнули владыки и быстренько сделали психоделики нелегальными и пресекли все исследования. Двойная доза – телетерапия плюс кокаин – была назначена заблудшим хиппи, и они быстро исцелились и превратились в потребительски ориентированных яппи. Лишь немногие непокорные избежали этой уравниловки ценностей. / Martin A. Lee and Bruce Shiain, Acid Dreams: The CIA, LSD, and the Sixties Rebellion (new York: Grove Press. 1985). pp. 27-35/ Почти все научились любить “Большого Брата” (Отца Народа). А о тех немногих, кто не научился, все еще, как наседка, хлопочет культура владычества всякий раз, когда маниакально разгребает дворовую пыль своего недоумения о том, “что же случилось в шестидесятых”.